Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

v3

От одной женщины муж ушел.


Игорь Поночевный

От одной женщины муж ушел. Как раз, когда коровирус с лаболатории выпустили. Забрал дрель и тапочки и половину туалетной бумаги и ушел к Люсе с двенадцатой квартиры. Женщина очень сильно переживала. Пошла в магазин и купила вина крепленого и гречки в одни руки. Человеческой уже не было, взяла в пакетиках.

Пришла домой, откупорила, села смотреть танцы со звездами с горя. Дай, думает кашу сварю. Открыла коробку, вынула пакетик, только хотела его сварить. А пакетик ей и говорит человеческим голосом:
— Не вари меня, женщина. Я на самом деле не гречка, а принц.

Женщина очень удивилась. Пошла в ванную и померяла температуру. Думает: «Непохоже на коровирус. Всего 35,7». Решила, что это психическое от мужа. Пошла обратно, сидит, пьет вино и смотрит телевизор.

Вдруг слышит из кухни будто кто-то тихонько плачет. Смотрит, а это пакетик с гречкой.
— Очень, — говорит, — мне обидно, женщина, что ты мне не веришь. Я и в самом деле принц. Когда мне было 16 лет, родители отправили меня в Москву на экскурсию. Однажды я пошел в православный храм, и там забыл снять шапку. Вот, батюшка и заколдовал меня, превратил в гречку.

— Что же мне делать с тобой? — спросила женщина.
— А ты меня поцелуй, и я превращусь обратно в принца, — говорит гречка. — Только свет выключи. А то с непривычки перепугаешься.

Женщина пошла в комнату, допила вина для храбрости, взяла гречку, положила ее в кровать, выключила свет и давай целовать. Чувствует, что ее в ответ тоже жарко целуют, и что это уже и не гречка совсем.

Женщина поплыла, глаза закрыла и отдалась жарким лобзаниям. И так ей хорошо стало ночью, как никогда не было. Ни с мужем, ни с Николаем Петровичем, ни с Сережей из шиномонтажа, ни с теми двумя солдатиками, ни даже с Ашотом из рыбного отдела. Раз двадцать за ночь кончила. Сразу видно, что настоящий принц, а не нищеброд.

Утром просыпается радостная, думает, счастье-то какое, что муж ушел. И что теперь у нее будет заграничный принц и чудесный любовник. И нафига ей муж? Смотрит, а рядом негр лежит. Женщина заорала, как резанная.

Негр проснулся. Смотрит на женщину, ничего не понимает.
— Что же ты, — кричит женщина, — мне соврал, что ты принц?
— Я и не соврал, — удивился негр. — Я принц Нигерийский Абубакар Девятый. Мой отец Абубакар Восьмой Великолепный, король Северного Нигера. А дедушка – Абубакар Седьмой Победоносный.
— А прадедушка – Абубакар Шестой? — говорит женщина.
Принц обиделся и отвернулся к стенке.
— Нет. Александр Великий.
— Русский что ли? — удивилась женщина.
— Нет. Македонский.

«Черт», — думает женщина: «Что же мне теперь делать?»
— Ладно, — говорит, — не обижайся.
И погладила его по лиловому бедру.

Принц нигерийский повернулся, и опять ее целовать начал. Женщина и думает: «А и ладно. Черт с ним, что негр. Зато молодой и любовник фантастический». И снова отдалась принцу.

Стала с ним жить. Муж бывший про то узнал. Пришел с истерикой обратно. Какого говорит, хрена? Я говорит, бывший ВДВ, а ты обезьяна нерусская наших баб больше портить не будешь. Полез драться.

Но принц чемпионом Нигерии по боксу оказался. В среднем весе. Выбил мужу четыре последние зуба и с лестницы спустил. Говорит женщине:
— Тут у вас люди злые. Давай, Клава, уедем ко мне домой жить?
— В Африку, что ли? — спросила женщина.
— Зачем в Африку, — удивился принц. — В Монако. Мы уже пятьдесят лет как в изгнании в Европе.

Женщина говорит: «ладно», уволилась с бухгалтерии, собрала чемоданы и укатила с принцем из Воронежа в Монте-Карло. Теперь там живет. Во дворце. Вот, такая история.

Collapse )
v3

«Приключения Пиноккио», о которых не все знают, в восхитительных иллюстрациях Роберто Инноченти

22 янв. 2019 г.


Детская классика – жанр литературы, который невозможно представить без иллюстраций. Картинки не нуждаются в переводе, они понятны каждому во всём мире, способны оживить персонажей в воображении читателя и подарить ещё больше удовольствия от сказки. «Приключения Пиноккио» Карло Коллоди ещё никогда не оживали с такой реалистичностью, как в чудесных иллюстрациях талантливого художника Роберто Инноченти.
Итальянский художник Роберто Инноченти (Roberto Innocenti) родился во Флоренции в 1940 году. А с миром искусства впервые соприкоснулся в одиннадцать лет, начав экспериментировать с красками во время работы ассистентом в магазине. Позже, в конце 50-х, он отправился в Рим, чтобы всерьез заняться рисованием. Сначала подрабатывал в журналах, затем делал эскизы плакатов и объявлений, сотрудничал со студией анимационных фильмов. Но настоящий успех пришел к Инноченти, когда он нашел себя в иллюстрации. Именно рисунки к известным детским книгам стали наибольшим достижением художника.

Роберто Инноченти, иллюстрация к сказке «Приключения Пиноккио».
Коллеги и друзья считают Роберто Инноченти особенным человеком, отмечают твердость его характера и трудолюбие. Эудженио Чечиони, к примеру, отзывается о своем давнем друге так: «Роберто с таким же успехом мог бы быть режиссером, скульптором или архитектором». На иллюстрациях Инноченти всегда много деталей. Это важно для детской книги, потому что она должна привлекать внимание. Чем дольше ребенок рассматривает картинку, тем сильнее работает его воображение и тем больше интереса вызывает у него история.
Часто, иллюстрируя сказки, художник использует общие планы, предлагая нам взглянуть на происходящее сверху. Мы наблюдаем за приключениями Пиноккио, но чтобы найти его на рисунке, нужно хорошенько постараться. Жизнь кипит и каждый житель городка занят своим делом. На верхнем этаже женщина подметает балкон – она настолько увлечена работой, что совсем не замечает красящего стену мужчину. Но, кто знает, может в следующее мгновенье она перевесится через перила и начнет рассказывать ему последние новости. Фабрика трудится слаженно, словно оркестр, даже элегантный мужчина в белом костюме засмотрелся. Что уж говорить о милом дядюшке со шляпами, который осторожно переступает через ногу плиточника – хоть бы не споткнулся!

Роберто Инноченти, иллюстрация к сказке «Приключения Пиноккио».
Как и все великие иллюстраторы, Инноченти, прежде всего, рассказчик. Он заполняет «пустоты» – недосказанность книг, а также подчеркивает важные детали сюжета. О своем творчестве художник говорит: «Фактически, пока не было Моны Лизы, никто не замечал ее отсутствия. Она не была нужна. Я так же создаю то, что не нужно. Никто не понимает, что иллюстрации нет, если она еще не нарисована». Но, согласитесь, это ироничное высказывание не уменьшает важности произведений. Мы ведь понимаем, что, увидев Мону Лизу, уже не сможем ее забыть. Как и чудесные иллюстрации к «Приключениям Пиноккио», которые ждут вас ниже.











































Collapse )
v3

Высоцкий: "Полководец с шеею короткой.."


БАЛЛАДА О КОРОТКОЙ ШЕЕ.

Полководец с шеею короткой
Должен быть в любые времена:
Чтобы грудь - почти от подбородка,
От затылка - сразу чтоб спина.

На короткой незаметной шее
Голове уютнее сидеть,-
И душить значительно труднее,
И арканом не за что задеть.

А они вытягивают шеи
И встают на кончики носков:
Чтобы видеть дальше и вернее -
Нужно посмотреть поверх голов.

Все, теперь ты - темная лошадка,
Даже если видел свет вдали,-
Поза - неустойчива и шатка,
И открыта шея для петли.

И любая подлая ехидна
Сосчитает позвонки на ней,-
Дальше видно, но - недальновидно
Жить с открытой шеей меж людей.

...Вот какую притчу о Востоке
Рассказал мне старый аксакал.
"Даже сказки здесь - и те жестоки",-
Думал я - и шею измерял.

1973.
©
v3

«Не надо заводить архивов, над рукописями трястись…»

1. февраля 2020
В этом году будет отмечаться 120-летие Бабеля, уникального писателя, прозаика, по емкости и звучности слова равного великим поэтам. Достаточно вспомнить его «Конармию» и «Одесские рассказы».

Шакал стонет, когда он голоден, у каждого глупца хватает глупости для  уныния, и только мудрец разди­рает смехом завесу бытия…
                             И. Бабель
Самый знаме­нитый и зага­дочный писа­тель южно­рус­ской школы. О биографии его мы знаем, пожалуй, меньше всего. Ну, еще меньше знаем об Эдуарде Багрицком. И дело не только в том, что оба любили мисти­фи­ци­ро­вать окру­жа­ющих и приду­мы­вать легенды о самих себе. Жизнь Исаака Бабеля легко описы­вать до 1916, до знаме­нитой фразы Горь­кого, послав­шего начи­на­ю­щего писа­теля «в люди». А потом – обры­вочные сведения – Румын­ский фронт, экспе­диция против Юденича, пере­водчик ЧК, Конармия. В биографии знаме­ни­того писа­теля, тщательно просле­женной много­чис­лен­ными иссле­до­ва­те­лями, тем не менее, зияют дыры. Где был, куда ездил – бог весть.
Он был безумно, неве­ро­ятно любо­пытен. «По харак­теру меня инте­ре­сует всегда «как и почему», – говорил Бабель.
Отсюда и интерес к ЧК, к жизни совет­ской верхушки. По легенде, когда наркомом НКВД стал Николай Ежов, жену кото­рого Женю Хаютину, Бабель знал по Одессе, он сказал: «Женя стала коро­левой. Теперь я буду знать, как живут совет­ские короли».
Он был вхож в дом Ежова. Счита­ется, что это его и погу­било. Все те же легенды гласят, что Женя не устояла перед Бабелем. Его, невы­со­кого, полного очка­рика, любили женщины. Впрочем, на допросах Ежов всячески отрицал любовную связь, подчер­кивая, что жена боялась Бабеля, как шпиона, завер­бо­вав­шего ее.
Аресто­вали Исаака Эмма­ну­и­ло­вича в 1939, когда сменивший Ежова Берия начал кое-кого отпус­кать. И многие решили: «Уж если сейчас взяли – точно шпион!» А хранить руко­писи шпиона, невзирая на то, что вроде бы кого-то осво­бож­дают, и враги народа в органах разоб­ла­чены, занятие очень опасное. Проще сжечь. Пожалуй, жар сожженных в те годы писем, доку­ментов, фото­графий мог бы заме­нить энергию Днепров­ской ГЭС.
Но жгли не все. И не всё.
К чело­ве­че­скому обаянию Бабеля трудно было оста­ваться равно­душным. Может, поэтому, рискуя жизнью, хранили письма и руко­писи друзья после его ареста. И потом пыта­лись вспо­ми­нать – вплоть до мель­чайших деталей. Многое приду­мы­вали, но даже сквозь укра­шения, как на палимп­сесте, прогля­ды­вает живой Бабель.


Очень трудно что-то новое напи­сать о Бабеле. Проще дать слово его совре­мен­никам.
В свое время молодой, но уже знаме­нитый Бабель, написал преди­словие к сбор­нику семи одес­ских писа­телей – Ильи Ильфа, Эдуарда Багриц­кого, Семёна Гехта, Льва Славина, Констан­тина Паустов­ского, Осипа Колы­чева и Григория Греб­нева (книга так и не увидела света.) Закан­чи­ва­лось оно словами: «Колычев и Гребнев моложе других в этой книге. У них есть, о чем порас­ска­зать, и мы от них не спасёмся».
И позднее писа­тель Григорий Гребнев расска­зы­вает о Бабеле. Это не мемуары, а именно рассказ, где явно смешаны разные эпизоды. Так, например, знаком­ство состо­я­лось в 1920 году, а рядом упоми­на­ется рассказ «Отец», опуб­ли­ко­ванный в 1923. Более чем вольно, мягко говоря, пере­сказан отрывок из преди­словия Бабеля.
Но перед чита­телем пред­стает такой живой, обая­тельный человек, что бог уж с ними, огре­хами мему­а­риста.
Татьяна Стах, прия­тель­ница Бабеля по Одессе (именно она и ее муж Борис Стах сохра­нили конар­мей­ский дневник писа­теля), оказа­лась понятой при обыске на квар­тире Бабеля 15 мая 1939. Она напи­сала два вари­анта воспо­ми­наний. В первом крамольные в сере­дине шести­де­сятых годов прошлого века фамилии Рыкова, Буха­рина, Троц­кого вообще не упоми­на­ются, во втором они даны намёком: «Смотри, Рык…Рык… Гм… А вот Бух…»
Позднее Татьяна Стах пере­дала текст воспо­ми­наний, а наслед­ники Колы­чева – руко­пись Бабеля в Одес­ский лите­ра­турный музей.
Итак, воспо­ми­нания очевидцев. Начало и конец, альфа и омега. Легенда о Бабеле в Одессе начала двадцатых и невстреча в мае 1939 в Москве.
О том, что было потом, повест­вуют доку­менты, собранные иссле­до­ва­телем Сергеем Повар­цовым.

Григорий Гребнев.
Гребнев (Грибо­носов) Григорий Никитич (1902–1960) – писа­тель, журна­лист.
Родился в Одессе, работал с 14 лет, участник Граж­дан­ской войны. Член лите­ра­турной орга­ни­зации «Потоки Октября». В 1920-х гг. был сотруд­ником «четвертой полосы» газеты «Гудок». Лите­ра­турную деятель­ность, согласно спра­воч­никам, начал в 1930. Писа­тель-фантаст, автор романов «Арктания» (1937), «Южное сияние»(1939), роман «Мир иной» (опуб­ли­кован в 1961) после смерти автора по черно­викам написал А. Стру­гацкий.
Записная книжка и «Петушки»
(стра­ницы недав­него прошлого)
Писатель был молодой, призе­ми­стый, на лице его сияла улыбка, все в нем сияло и улыба­лось: и стекла очков, и глазки, похожие на маленькие маслины, и розовые щечки и чуть вздер­нутый широкий нос, и рано появив­шаяся лысина с хохолком над большим лбом.
Писа­тель смотрел на своего гостя как на любо­пытную находку. Лукаво прищу­рив­шись, он сказал:

– Багрицкий мне расска­зывал, что вы по ночам из «Потоков» идёте к себе на Слободку и прихва­ты­ваете на всякий случай два нагана. Это правда?
Молодой парень улыб­нулся:
– Багрицкий любит все преуве­ли­чи­вать…
Писа­тель спросил:
– Насколько он здесь преуве­личил?
Гость ответил все с той же плуто­ватой усмешкой:
– Вдвое…
—Я хочу пойти с вами ночью на Слободку, – сказал писа­тель.
Гость с сомне­нием качнул головой.
– От Одессы-малой до Слободки – 20 вёрст.
– Я ходил пешком и по 200 вёрст, – сказал писа­тель.
– Там нет ничего инте­рес­ного, Исаак Эмма­ну­и­лович. Только хули­ганье дурит по ночам.
– А бандиты?
– Слобод­ские бандиты сохра­ни­лись сейчас только в ваших рассказах, Исаак Эмма­ну­и­лович, – все с той же плуто­ватой улыбкой ответил молодой гость.
Но писа­тель не отступал.
– И все же, я хочу пойти с вами. Парень пожал плечами:
– Как хотите. Только я ночую в сарае, на сене. Вместе с дедовой лошадью.
Ходивший по комнате писа­тель оста­но­вился:
– С лошадью? Почему?
– Мой дед лупит меня, когда я прихожу поздно. Если вы пойдете, вам придется пере­лезть через стенку и ноче­вать в сарае…
Лицо писа­теля сияло:
– Ай да дед! Лупит такого бугая! Он силач?
– Нет… Он маленький, черненький как жук, но дерется здорово… Молодой человек ухмыль­нулся, – а вообще он не злой. Он боится, что меня ночью пристукнут.
Писа­тель рассме­ялся:
– Он боится, что вас пристукнут, а вы боитесь лупцовки и лазаете через стенку.
– Я не боюсь, я жалею его. Он расстра­и­ва­ется, когда лупит меня.
– Жалеете?
– Конечно.
Писа­тель был в восторге.
– Как зовут вашего деда?
– Его зовут «Яшка Косой». У него бельмо.
– Он рабо­тает?
– Он портовой ломовой извозчик, биндюжник. Уголь возит.
– Я хочу позна­ко­миться с вашим дедом.
– Не стоит. Он грубый старик.
– Я не кисейная барышня.
– Ладно. Только не гово­рите, что это вы напи­сали рассказ про биндюж­ника Фроима Грача.
– Почему?
– Я читал ему ваш рассказ. Он послушал и стал вас ругать.
– За что?
– Он сказал: «То написал какой-то город­ской шибздик. Он не знает, что пшеницу на биндюге не возят… А тот Фроим, как дурень, нянчится со своей коровой-дочкой. Её надо кнутом пока­то­вать, чтобы она батьку не назы­вала «рыжим вором». Писа­тель смеялся:
– Умный старик. Но мой биндюжник Фроим – еврей. Он чадо­любив, несмотря на внешнюю грубость. Фроим хочет выдать замуж дочку и когда это ему не удается, он считает, что заслужил ее оскорб­ления…
– А мой дед – укра­инец. У нас оскорб­ление отца – это тяжёлое преступ­ление. В старину за это убивали.
– У евреев тоже так было. Но Одесса – не Иудея.
Писа­тель заду­мался.
– Значит, на биндюге пшеницу не возят? Почему?
Молодой гость пояснил:
– Биндюг одно­конный, малый возок: на него можно поло­жить пятна­дцать мешков с пшеницей. А на двуконную площадку кладут пять­десят мешков. Цена же за подвоз только вдвое больше и дело идет скорее…
Писа­тель одоб­ри­тельно покачал головой:
– Это надо запи­сать.
Он вынул из ящика пись­мен­ного стола записную книжку. Записав, похлопал по ней:
– Записная книжка писа­теля – это копилка золотых слов, инте­ресных мыслей, полезных сведений и удиви­тельных дел чело­ве­че­ских…
Молодой человек встал со стула, подошел к писа­телю и заглянул в раскрытую книжку, уверенный, что он там сейчас увидит какие-то удиви­тельные чело­ве­че­ские дела и «инте­ресные мысли». Но буквы там были кривые, а почерк писа­теля – нераз­бор­чивый…
– Если вы хотите стать писа­телем, вам непре­менно нужно будет завести себе такую книжку и испи­сать ее не одну.
Гость заду­мался, помолчал, усмех­нулся:
– Если бы я все запи­сывал, мне книжек не хватило бы…
– О-о, инте­ресно. Расска­жите, что бы вы запи­сы­вали, если бы у вас была записная книжка?
Молодой гость обвёл глазами комнату:
– Много.
– Ну, припом­ните что-нибудь, – допы­ты­вался писа­тель.
– Я записал бы прежде всего про золотые часы с брил­ли­ан­тами, – тихо сказал гость.
– Золотые часы с брил­ли­ан­тами? Где вы их видели?
– У одного парня. Он их часто вынимал из малень­кого кармана в брюках. Он форсил, а мне эти часы снились по ночам потом. Я никогда не видел такой красоты…
Веснуш­чатый парень был взвол­нован:
– И знаете, Исаак, что он сделал с этими часами?
– Что?..
– Он со всего размаху трахнул ими об каменную мостовую, и они разле­те­лись, на мелкие кусочки…
– Пьяный был?
– Он никогда не пил.
– С ума сошёл?
– Он сильно рассер­дился. Он был коман­диром полка, и его полк выступал на фронт из Одессы. Он стоял на мостовой, на Ново­сель­ской улице (ныне – это улица священ­ника-героя Остро­ви­дова). Он нерв­ничал, когда одно вось­ми­дюй­мовое орудие застряло в воротах казармы. Он все время смотрел на часы и ругался: «Что вы там копа­е­тесь?! Вы в сина­гогу соби­ра­е­тесь или на фронт?!.» Тут он, конечно, добавил непе­чатное слово, а потом разо­злился, да как трахнет часами об мостовую. От них только искры посы­па­лись. Он крикнул: «Бабы бере­менные!» – и побежал тащить пушку со всеми.
Писа­тель слушал с таким же волне­нием, с каким расска­зывал его гость. Наконец, он спросил:
– Кто это? Про кого вы расска­зы­вали?
– Его звали Мойше Винницкий. Кличка – Мишка Япончик.Я не могу забыть, как он разбил свои часы.
– Вы знали его? – спросил писа­тель.
– Видел. Первый раз я увидел его на Слободке. Он приехал к одному знако­мому парню на свадьбу. В подарок молодым он привез прямо из Русско-Азиат­ского банка несго­ра­емую кассу. Но жених не принял подарок, тогда Япончик отправил кассу на биндюге обратно в банк, а пару своих коней подарил молодым…
Писа­тель уже быстро запи­сывал что-то в свою записную книжку.
– Это инте­ресная история. Жених молодец! – сказал он.
– Жених был простой рабо­тящий парень, грузчик. Конечно, он не мог взять укра­денную кассу. А Япончик этого не понимал, он говорил: «Степа, чего ты лома­ешься? Это же касса буржуй­ская. Грабь награб­ленное!..»
– А вы мои рассказы про Беню Крика читали?
– Конечно. Вы под видом Бени хотели Япон­чика изоб­ра­зить, а изоб­ра­зили совсем другого парня.
– А что, разве Беня плохой парень? – задорно спросил писа­тель.
Гость дели­катно молчал. Писа­тель подбодрил его:
– Да не бойтесь. Гово­рите… Я вижу, что вы этих маль­чиков хорошо знаете.
– Насмот­релся… Только ваш на еврей­ского купле­тиста похож. Галстук с «бабочкой» и чересчур много разго­ва­ри­вает… Эти маль­чики мало разго­ва­ри­вали и много «рабо­тали», Исаак.
– Но мой Бенчик – еврей. Он дели­катный человек…
Гость упрямо мотнул головой:
– Япончик и его дружки, Шмуль Коган и Шая Доктерс, тоже были евреи, но они никогда и ни с кем не дели­кат­ни­чали… Им некогда было дели­кат­ни­чать, они все время торо­пи­лись.
Писа­тель помор­щился:
– Мне такие не нравятся… Я перенес действие в доре­во­лю­ци­онное время и сделал своих героев умнее, сложнее, тоньше.
Когда через 14 лет, уже в Москве, Бабель увидел, как тот же Грибо­носов, уже не морда­стый парень, а осунув­шийся, рано поста­ревший, всегда плохо одетый мужчина, привез в Союз писа­телей из морга гроб с умершим Багрицким, он спросил:
– Неужели это правда, Грибо­носов?.. Вы привезли на грузо­вике умер­шего Багриц­кого?..
Грибо­носов ответил:
– Да, Исаак. Это правда. Я привез умер­шего Багриц­кого… Лидия Густа­вовна пору­чила мне и Чайке привезти сюда тело Эдуарда.
Бабель был бледен, как тяжело больной человек. Он сказал:
– Это не Багрицкий умер. Это наша моло­дость умерла, Грибо­носов.
…Бабель любил и ловил все новое, необычное, но умел найти прелесть и в старине. Он с умиле­нием слушал хвата­ющую за душу «Кэль молэ рахамим» – погре­бальную песнь перед черным гробом. Он говорил:
– Это не молитва, Грибо­носов, это песнь горя. Так надрывно кричит бедуин среди песков синай­ской пустыни, когда у него в пути погибнет верный друг и спутник… В Одес­ском порту Бабель бывал не раз. Но мне хочется здесь воспро­из­вести одну из его «вылазок» в порт, которую он сам описывал в преди­словии к книжке «Семь одес­ситов», к сожа­лению, не увидевшей свет. Расска­зывая об одном из авторов сбор­ника – Эдуарде Багрицком, Бабель писал: «Он похож на свои стихи… Он любит море, любит крепкое матрос­ское словцо и рыбацкий парус на гори­зонте. Я помню, как мы сидели с ним на гранитных плитах у самого мола в Каран­тинной гавани. С нами был один слобод­ской парень, который приволок чудо­вищный по вели­чине арбуз. Мы с вожде­ле­нием смот­рели на арбуз и соби­ра­лись съесть его тут же… Я спросил нашего спут­ника, сколько он заплатил за это зеленое солнце, но тот ничего не ответил, только смущенно шмыгнул носом. Багрицкий рассме­ялся. «Вы неис­пра­вимый интел­ли­гент, Исаак! Вы не можете понять, что здесь не базар, а порт. Этот парнишка вырос в порту, покупку арбузов здесь, куда их свозят тыся­чами на баркасах, на фелюгах и баржах, он считает для себя униже­нием…» Я подумал, что арбуз краденый, и «зелёное солнце» тут же померкло для меня. Но Багрицкий продолжал: «Гриша, объясни неис­пра­ви­мому собствен­нику и купе­че­скому сыну Бабелю, как ты раздобыл этот маленький кавунчик»…
Татьяна Стах
Стах Татьяна Осиповна (1902-1988). Жена Бориса Евста­фье­вича Стаха-Гере­ми­но­вича, редак­тора «Одес­ских изве­стий», дирек­тора театра Держдрамы (Одес­ского укра­ин­ского театра) в 1920-е гг. В 1930-е гг. жила в Киеве. Автор воспо­ми­наний о Бабеле. Киев­ские друзья Бабеля –сначала М.Я. Овруцкая, затем Б.Е. и Т.О. Стах – сохра­нили руко­пись конар­мей­ского днев­ника И. Бабеля. Т. Стах пере­дала «Конар­мей­ский дневник» Бабеля Анто­нине Пирож­ковой.
Последний раз я видела Исаака Эмма­ну­и­ло­вича неза­долго до того памят­ного дня, который никогда, должно быть, не изгла­дится из моей памяти.
Тихим весенним вечером мы сидели и пили чай в небольшой столовой. Не помню, был ли кто-нибудь еще, кроме нас. Позвонил телефон. Бабель снял трубку.
Как после оказа­лось, звонил А.Ф. Фадеев. Разговор был короткий. Бабель отвечал одно­сложно, и его ответы доно­си­лись к нам в столовую.
– Спасибо. Пока нет. Нет, пока не соби­раюсь. Думаю, скоро. Не знаю еще.
Какой-то посмут­невший сел он за стол и, протирая стекла очков, сказал:
– Хочу ли я поехать куда-нибудь? Гм…
На этом разговор оборвался.
Не помню, сколько времени прошло, но больше я его не видела.
Он уехал в Пере­дел­кино.


Анто­нина Нико­ла­евна Пирож­кова.                     Бабель с Лидой.
Как-то под вечер я пришла к Анто­нине Нико­ла­евне. За разго­вором время проле­тело неза­метно и выяс­ни­лось, что я опоз­дала на последний поезд (мы жили тогда за городом).
Впервые в жизни я оста­лась ноче­вать в их город­ской квар­тире.
Устро­и­лась я в каби­нете Исаака Эмма­ну­и­ло­вича – маленькой квад­ратной комнате с крашеным полом, невы­соким потолком и двумя окнами: одно выхо­дило на улицу, другое – за угол дома. Против двери стоял большой шкаф с его вещами, пись­мами, руко­пи­сями в нижнем ящике. Слева у окна вдоль стены – полка с книгами, справа – широкая низкая тахта. А перед стеной справа от входа – большой пись­менный стол. На нем – телефон, лампа и несколько папок. Стены были почти пустые, только шторы на окнах висели плотные, и небольшой коврик перед тахтой.

Окно было полу притво­рено. Так я и заснула.
Просну­лась на рассвете от какого-то стран­ного ощущения, что я не одна.
За окном в зыбком мареве рассвета пели птицы; неистовое их щебе­тание отчет­ливо разда­ва­лось в тишине, у стола стояли двое и вози­лись с теле­фоном. Я поди­ви­лась, что так рано пришли чинить телефон, повер­ну­лась на другой бок и снова заснула. Но сон был недолог. Какая-то подсо­зна­тельная тревога вновь разбу­дила меня, я услы­шала шум, приглу­шенные голоса.
Тогда я встала, сложила постель, оделась и вышла в коридор.
Двери обеих комнат были распах­нуты настежь. Несколько человек – один, кажется, был в форме, остальные в штат­ском, уже теперь точно не помню, – произ­во­дили обыск в спальне. Именной саблей, пода­ренной Бабелю в бытность его в Конармии, ржавой и посему не вынутой из ножен, один из пришедших выбра­сывал на пол содер­жимое шкафа.
Другой искал что-то на полках. Я все еще не могла сооб­ра­зить, что проис­ходит.
В конце концов, решила, что пришли за Э.Г Моко­тин­ской – ее муж был в ту пору репрес­си­рован… И отнюдь не сразу до моего сознания дошло, что все это причастно к Бабелю.
– Вы кто? – спросил меня один из сотруд­ников. И тогда я сразу все поняла.
– Это мои друзья.
– А почему ночуете?
Я объяс­нила обсто­я­тель­ства.
– Будете понятой. Никуда не отлу­чай­тесь.
Обес­ку­ра­женная, я верну­лась в комнату Бабеля с наивным наме­ре­нием взять что-либо из его стола – в последнее время он работал над новым романом о ростов­ской Чека. Я в ту пору всегда носила с собой небольшой чемо­данчик вместо сумки и пред­по­ла­гала спря­тать там что-нибудь.
Но в ящиках уже ничего не оказа­лось. Я вынула из шкафа его синий пиджак и надела на себя – вроде жакета. Это было един­ственное, что я могла спасти…

После этого двое вошли в кабинет и стали выбра­сы­вать книги с полки. Они делали так: выры­вали титульный лист, а иногда и тот, на котором была дарственная надпись – таких было немало – вырванные листы скла­ды­вали на стол, а книги бросали на пол. Груда книг росла. Смот­реть на это стало невы­но­симо, тем более, что они каждую книгу сопро­вож­дали репли­ками вроде: «Смотри, Рык…Рык… Гм… А вот Бух…»
Бабель никогда не изымал книг, не уничтожал писем.
У него были книги Буха­рина и Рыкова с дарствен­ными надпи­сями, была даже книга Троц­кого, на которой значи­лось: «Лучшему русскому писа­телю И. Бабелю».
Я вышла из каби­нета. Слоня­лась по комнатам, пока один из пришедших не решил заняться мною. Он потре­бовал доку­мент и кивнул на чемо­данчик, требуя открыть его.
Там лежала записная книжечка, где с неза­па­мятных времен запи­сы­вала я номера теле­фонов друзей, знакомых и людей, с кото­рыми встре­ча­лась по работе.
Полу­чи­лось так, что добрых три четверти записей падали на людей, чем-либо «ском­про­ме­ти­ро­ванных». Это было не очень приятно, но я тут была ни при чем…
Там же, в книжечке, храни­лось несколько фото, не имеющих ника­кого отно­шения к Бабелю, и письмо близ­кого мне чело­века, нечто вроде сказки, присланной мне к Новому году.
Всё это он забрал, а когда я пыта­лась возра­зить, моти­вируя, что взятое не имело к Бабелю ника­кого отно­шения, он оборвал меня: «Если вам это пона­до­бится, зайдете дней через семь-восемь и вам вернут».
Но, да простит мне мой давний друг, – я туда не пошла.
Обыск подходил к концу.

И. Бабель в библио­теке
Выше­упо­мя­нутая сабля была внесена в протокол, как «холодное оружие», обна­ру­женное в шифо­ньере.
Было восемь утра. Наступил самый страшный момент. Часть сотруд­ников собра­лась в Пере­дел­кино. Анто­нина Нико­ла­евна упро­сила взять ее с собой. Она хотела сама преду­пре­дить Бабеля, боясь за его здоровье. Астматик, он часто жало­вался и на сердце.
Как уже там все произошло – не могу сказать, но из скупых слов Анто­нины Нико­ла­евны, много дней спустя, узнала, что внешне Бабель держался спокойно, отдал ей деньги, бывшие при нем, какую-то мелочь из кармана, часы, а уже в машине сказал: «Бедная Татьяна, до чего неве­зучая! Один раз зано­че­вала и на тебе!» Видимо это, были последние слова обо мне.
В город­ской квар­тире, между тем, все близи­лось к концу.
Комнату опеча­тали, мне, как понятой, дали подпи­сать протокол и обяза­тель­ство – веро­ятно, о нераз­гла­шении.
Руки у меня тряс­лись, все прыгало перед глазами, расплы­ва­лось.
По сию пору я так и не знаю, что подпи­сала тогда.
Вышла на улицу, залитую весенним солнцем, но не успела дойти до угла, как столк­ну­лась с бегущим куда-то Семёном Гехтом.
– Татьяна, – сказал он, заикаясь. – Вы знаете – Бабеля взяли!
Все это случи­лось в доме № 4 по Николо-Воро­бин­скому пере­улку, в квар­тире № 3.
О последних днях Бабеля не сохра­ни­лось воспо­ми­наний друзей, нам оста­ется лишь сухой язык доку­ментов. Последняя руко­пись Бабеля – не рассказ, а казённый доку­мент. Но так же, как за корот­кими стро­ками рассказов встают яркие, неза­бы­ва­емые фигуры, так же невоз­можно, раз прочитав, забыть обра­щение Бабеля к палачам. Человек, от кото­рого доби­ва­лись и из кото­рого выби­вали пока­зания, находит в себе силы отка­заться от них. И отказ этот повто­ряет неод­но­кратно.

Пред­се­да­телю Военной коллегии Верх, суда СССР от аресто­ван­ного И. Бабеля, бывш. члена Союза Совет­ских писа­телей.
5/Х1, 21/Х1-39 года и 2/1-40 года я писал в Проку­ра­туру СССР о том, что имею сделать крайне важные заяв­ления по суще­ству моего дела и о том, что мною в пока­за­ниях окле­ветан ряд ни в чем не повинных людей.
Хода­тай­ствую о том, чтобы по поводу этих заяв­лений я был до разбора дела выслушан Проку­рором Верхов­ного суда.
Хода­тай­ствую также о разре­шении мне пригла­сить защит­ника; о вызове в каче­стве свиде­телей – А. Ворон­ского, писа­теля И. Эрен­бурга, писа­тель­ницы Сейфул­линой, режис­сера С. Эйзен­штейна, артиста С. Михо­элса….Прошу также дать мне возмож­ность озна­ко­миться с делом, так как я читал его больше четырех месяцев тому назад, читал мельком, глубокой ночью, и память моя почти ничего не удер­жала. 25.1.40.
И. Бабель
СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО
ОТП. 1 ЭКЗ.
ПРОТОКОЛ СУДЕБНОГО ЗАСЕДАНИЯ ВОЕННОЙ КОЛЛЕГИИ ВЕРХСУДАСССР

26 января 1940 г., гор. Москва
Пред­се­да­тель­ству­ющий – Армво­ен­юрист В. В. Ульрих
Члены: Бригво­ен­юристы: Кандыбин Д. Я. и Дмит­риев Л. Д.
Секре­тарь – военный юрист 2 ранга Н. В. Козлов
Пред­се­да­тель­ству­ющий объявил о том, что подлежит рассмот­рению дело по обви­нению Бабеля Исаака Эмма­ну­и­ло­вича в преступ­ле­ниях, преду­смот­ренных ст. ст. 58-1а, 58-8 и 58-И УК РСФСР.
Пред­се­да­тель­ству­ющий удосто­ве­ря­ется в личности подсу­ди­мого и спра­ши­вает его, получил ли он копию обви­ни­тель­ного заклю­чения и озна­ко­мился ли с ней.
Подсу­димый ответил, что копия обви­ни­тель­ного заклю­чения им полу­чена, и он с ней озна­ко­мился. Обви­нение ему понятно.
Пред­се­да­тель­ству­ющим объявлен состав суда.
Отвода составу суда не заяв­лено.
Подсу­димый хода­тай­ствует о вторичном озна­ком­лении дела, допуске защиты и вызове свиде­телей, согласно подан­ного им заяв­ления.
Суд, сове­щаясь на месте, опре­делил: хода­тай­ство подсу­ди­мого Бабеля, как необос­но­ванное о допуске защиты и вызове свиде­телей – откло­нить, т. к. дело слуша­ется в порядке закона от 1/ХП-34 г.
Пред­се­да­тель­ству­ющий спросил подсу­ди­мого, признает ли он себя виновным.
Подсу­димый ответил, что виновным себя не признает, свои пока­зания отри­цает. В прошлом у него имелись встречи с троц­ки­стами Сува­риным и др.
Огла­ша­ются выдержки из пока­заний подсу­ди­мого об его выска­зы­ва­ниях по поводу процесса Якира, Радека, Туха­чев­ского.
Подсу­димый заявил, что эти пока­зания не верны. Ворон­ский был сослан в 1930 г. и он с ним с 1928 г. не встре­чался. С Якиром он никогда не встре­чался, за исклю­че­нием 5-минут­ного разго­вора по вопросу напи­сания произ­ве­дения о 45 дивизии.
За границей он был в Брюс­селе у матери, в Сорренто у Горь­кого. Мать жила у сестры, которая уехала туда с 1926 г. Сестра имела жениха в Брюс­селе с 1916 г., а затем уехала туда и вышла замуж в 1925 г. Сува­рина он встречал в Париже в 1935 г.
Огла­ша­ются выдержки из пока­заний подсу­ди­мого о его встрече с Сува­риным и рассказе его ему о судьбе Радека, Раков­ского и др. Подсу­димый заявил, что он раньше дружил с худож­ником Аннен­ковым, кото­рого он наве­стил в Париже в 1932 г. и там встретил Сува­рина, кото­рого он раньше не знал. О враж­дебной позиции к Сов. Союзу он в то время не знал. В Париже в тот раз он пробыл месяц. Затем был в Париже в 1935 г. С Мальро он встре­тился в 1935 г., но последний его не вербовал в разведку, а имел с ним разго­воры о лите­ра­туре в СССР.
Свои пока­зания в части шпио­нажа в пользу фран­цуз­ской разведки он кате­го­ри­чески отри­цает. С Бруно Штайнер он жил по сосед­ству в гости­нице и затем в квар­тире. Штайнер – быв. воен­но­пленный и являлся другом Сейфул­линой Л. Н. Штайнер его с Фишером не связывал по шпион­ской линии.
Терро­ри­сти­че­ских разго­воров с Ежовой у него никогда не было, а о подго­товке теракта Беталом Калмы­ковым в Наль­чике против Сталина он слышал в Союзе Совет­ских писа­телей. О подго­товке Коса­ревым убий­ства Сталина и Воро­ши­лова – эта версия им приду­мана просто. Ежова рабо­тала в редакции «СССР на стройке», и он был с ней знаком.
Огла­ша­ются выдержки из пока­заний подсу­ди­мого в части подго­товки терактов против руко­во­ди­телей партии и прави­тель­ства со стороны Коса­рева и подго­товке им тергруппы из Коно­ва­лова и Файрович.
Подсу­димый ответил, что это все он кате­го­ри­чески отри­цает. На квар­тире Ежовой он бывал, где встре­чался с Гликиной, Урицким и неко­то­рыми другими лицами, но никогда разго­воров не было.
Больше допол­нить судебное след­ствие ничем не имеет.
Пред­се­да­тель­ству­ющий объявил судебное след­ствие закон­ченным и предо­ставил подсу­ди­мому последнее слово.
В своем последнем слове подсу­димый Бабель заявил, что в 1916 г. он попал к М. Горь­кому, когда он написал свое произ­ве­дение. Затем был участ­ником граж­дан­ской войны. В 1921 г. снова начал свою писа­тель­скую деятель­ность. Последнее время он усиленно работал над одним произ­ве­де­нием, которое им было закон­чено в черновом виде к концу 1938 г.
Он не признает себя виновным, т. к. шпионом он не был. Никогда ни одного действия он не допускал против Совет­ского Союза и в своих пока­за­ниях он возвел на себя поклеп. Просит дать ему возмож­ность закон­чить его последнее лите­ра­турное произ­ве­дение. Суд удалился на сове­щание. По возвра­щении с сове­щания пред­се­да­тель­ству­ющий огласил приговор.
Пред­се­да­тель­ству­ющий В. Ульрих Секре­тарь Н. Козлов.
Признавая виновным Бабеля в совер­шении им преступ­лений, преду­смот­ренных ст. ст. 58-1а, 8 и 11 УК РСФСР, Военная коллегия Верх­суда СССР, руко­вод­ствуясь ст. ст. 319 и 320 УПК РСФСР,
ПРИГОВОРИЛА:
Бабеля Исаака Эмма­ну­и­ло­вича подверг­нуть высшей мере уголов­ного нака­зания – расстрелу с конфис­ка­цией всего лично ему принад­ле­жа­щего имуще­ства. Приговор окон­ча­тельный и на осно­вании поста­нов­ления ЦИК СССР от 1/ХИ-34 г. в испол­нение приво­дится немед­ленно.

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО ОТП. 2 ЭКЗ.
КОМЕНДАНТУ НКВД СССР
Немед­ленно приве­дите в испол­нение приго­воры Военной Коллегии Верхов­ного суда Союза ССР от 26 января 1940 года в отно­шении ниже­сле­ду­ющих осуж­денных к высшей мере уголов­ного нака­зания – расстрелу:
1. Абаку­мова Николая Алек­сан­дро­вича, 1898г. р.
2. Бабеля Исаака Эмма­ну­и­ло­вича, 1894 г. р.
3. Введен­ского Андрея Васи­лье­вича, 1907 г. р.

Всего семна­дцать осуж­денных
Ульрих.

АКТ
Приговор Военной Коллегии Верх­суда над осуж­ден­ными к расстрелу 17-ю (семна­дцать) поиме­но­ван­ными на обороте насто­я­щего доку­мента приведен в испол­нение 27 января 1940 года в 01 ч 30 м.

КГБ
Началь­нику учетно-архив­ного отдела при Совете Мини­стров Союза ССР В Главную военную проку­ра­туру на № 2/2Д-9704-34 В 1 спец­отдел МВД Союза ССР
Направляю для испол­нения опре­де­ление Военной Коллегии Верхов­ного суда Союза ССР от 18 декабря 1954 года по делу Бабеля Исаака Эмма­ну­и­ло­вича.
Прошу возвра­тить жене Бабеля граж­данке Пирож­ковой А. Н. конфис­ко­ванное имуще­ство и об испол­нении сооб­щить.
Пирож­ковой объяв­лено о реаби­ли­тации Бабеля и о том, что он, отбывая нака­зание в местах заклю­чения, умер 17 марта 1941 года.
Пирож­кова прожи­вает в гор. Москве, Большой Николо-Воро­бин­ский пер., дом № 4, кв. 3.
Член Военной Коллегии
полковник юстиции А. Сенин».

Изъятые при аресте руко­писи Бабеля «граж­данка Пирож­кова» не полу­чила. Долгие годы Анто­нина Нико­ла­евна наде­я­лась на их возвра­щение. Наконец ей отве­тили, что после огла­шения приго­вора руко­писи были уничто­жены. И только совсем недавно выяс­ни­лось, что никаких доку­ментов об уничто­жении нет. Архив Бабеля не уничтожен, он исчез. Но при виде немно­го­чис­ленных уцелевших руко­писей вздра­ги­вает сердце не только у бабе­ле­ведов и сотруд­ников музеев.
«Никакое железо не может войти в чело­ве­че­ское сердце так леде­няще, как точка, постав­ленная вовремя».

Из книги А. Явор­ская. Осколки. – Одесса, 2008, текст дополнен


Collapse )
v3

Гласность и свобода: презентация и обсуждение книги Сергея Григорьянца

3.03.2020
Книга повествует о начале перестройки, об издании «Гласности» — одного из первых неподцензурных журналов в СССР, о попытках противостояния КГБ и важнейшей инициативе фонда «Гласность» — создании Международного трибунала по военным преступлениям в Чечне.

В книге содержится глубокий анализ состояния общества на рубеже 1980 –1990-х гг. и своего рода подведение итогов правозащитного движения в России. Книга снабжена множеством фотографий из личного архива автора.

В презентации примут участие Сергей Григорьянц, Валерий Борщёв, Григорий Явлинский, Игорь Чубайс, Яков Кротов, Алексей Боганцев, Владимир Ойвин, Николай Ивлюшкин, Александр Алтунян, Андрей Илларионов.

Ведущий вечера — литературовед и журналист Глеб Морев.

Collapse )

v3

«Всё начнётся потом…»


Всё начнётся потом,
когда кончится это
бесконечное душное, жаркое лето.

Мы надеемся, ждём, мы мечтаем о том,
чтоб скорее пришло
то, что будет потом.

Нет, пока настоящее не начиналось.
Может, в детстве...
ну в юности... самую малость...

Может, были минуты... часы... ну, недели...
Настоящее будет потом!
А на деле

На сегодня, назавтра и на год вперёд
столько необходимо-ненужных забот,
столько мелкой работы, которая тоже
никому не нужна.
Нам она не дороже,

чем сиденье за чуждым и скучным столом,
чем свеченье чужих городов под крылом.
Не по мерке пространство и время кроя,
самолёт нас уносит в чужие края.

А когда мы вернёмся домой, неужели
не заметим, что близкие все почужели?
Я и сам почужел.
Мне ведь даже неважно,
что шагаю в костюме неважно отглаженном,
что ботинки не чищены, смято лицо,
и все встречные будто покрыты пыльцой.
Это не земляки, а прохожие люди,
это всё к настоящему только прелюдия.

Настоящее будет потом. Вот пройдёт
этот суетный мелочный маятный год,
и мы выйдем на волю из мучившей клети.
Вот окончится только тысячелетье...

Ну, потерпим, потрудимся,
близко уже...
В нашей несуществующей сонной душе
всё застывшее всхлипнет и с криком проснётся.
Вот окончится жизнь... и тогда уж начнётся.

Сергей Юрский
1977

Collapse )
v3

29 января 1883 года родился Александр Биск.


Алена Яворская
29 января 1883 года родился Александр Биск. Фото из фондов ОЛМ
Судьба этого человека парадоксальна. В 1920-м он с женой и маленьким сыном сбежали от большевиков. А в 1979-м его сын, французский поэт-коммунист Ален Боске, передал в Одессу архив отца. Тот самый, о котором владелец писал: «единственный источник, где я мог бы почерпнуть кое-какие сведения - мои собственные старые бумаги, но... мое литературное имущество честно поделили между собой большевики в 1920 г. в Одессе и Гитлер в 1940 г. в Брюсселе». Кое-что все же уцелело - книги, рукописи стихов и воспоминаний.
Сын не разделял политических взглядов отца, и передачу архива сопроводил примерно таким текстом: «То, что вам не подходит, можете уничтожить». Властям тогда не подходило очень многое – и жизнь в эмиграции, и фамилии тех, о ком он писал. А вспоминать Александру Акимовичу Биску было о чем. Долгое время сотрудники музея боялись лишний раз упомянуть архив – а вдруг вышестоящие передумают, да и закроют в спецхране. Но время изменилось – и рукописи оживили многие забытые или малоизвестные страницы одесской литературной жизни 1900-1910-х годов.
Биографию Биска можно восстановить по его воспоминаниям – и бурное начало в Одесском Литературно-Артистическом обществе, и первая парижская эмиграция 1906-11 годов.
Итак – Биск. По семейной легенде «потомок эльзасца и бельгийки, в середине ХІХ века прибывших в Малороссию строить железную дорогу». Поэт и переводчик. Поэт, честно говоря, не гениальный. Более известен как один из первых в России переводчиков Райнера Марии Рильке.
Он родился 29 января 1883 года. Долгое время писали «в Одессе». Но Биск и здесь верен себе – родился не в Одессе, а в Киеве. Его отец, Аким Соломонович, был достаточно известным на юге России ювелиром.
Будущий поэт и переводчик, как и большинство литераторов того времени, образование получил далеко не филологическое. Вначале он поступает в Одесское коммерческое имени императора Николая I училище, охарактеризованное позднее другим выпускником, Исааком Бабелем: «Это было веселое, распущенное, шумливое, разноязыкое училище. Там обучались сыновья иностранных купцов, дети еврейских маклеров, поляки благородного происхождения, старообрядцы и много великовозрастных биллиардистов». Правда, Биск закончил училище в 1900 г., а Бабель одиннадцатью годами позже, но вряд ли за столь краткий промежуток серьезно могла измениться атмосфера в учебном заведении. Тем не менее Биск усердно занимался, так что в списке выпускников 1889-1900 гг. он отмечен как окончивший с отличием (в те годы это давало право на звание личного почетного гражданина). В графе о дальнейшей карьере выпускников у А.А. Биска значится «инженер, поэт».
Три сестры хотели в Москву. Биск-младший был скромнее в желаниях. «Осенью 1901 года я надел тужурку Киевского Политехнического Института и, с тех пор, в течение нескольких лет появлялся в Одессе только во время каникул: летом, на Рождество и на Пасху. Я только недавно стал писать стихи и скоро вошел в Одессе в кружок бунтарской молодежи, куда уже проникли первые веяния русского модернизма. Нас было немного: в то время каждому полагалось быть раньше всего С.Д. [социал-демократом] или С.Р.[эсером].
… я решил, что мне пора попытаться попасть в "Одесские Новости", что являлось моей заветной мечтой. Редактором "Одесских Новостей" был Израиль Моисеевич Хейфец. Молодежь боялась его, как огня. Хейфец был строг и сух, и не любил много разговаривать. "Что, стихи? Посмотрю. До свидания". Рукопожатие, и вам оставалось только уйти. К моему удивлению, стихи были немедленно напечатаны и с тех пор регулярно появлялись в субботних иллюстрированных приложениях».
Молодой поэт не мог не попасть на заседания Одесского Литературно-Артистического Общества, о деятельности которого оставил подробные, очень теплые и живые воспоминания.
«Я узнал о существовании Литературно-Артистического Общества, где устраивались рефераты с прениями. Я решил пойти туда, но это было не так просто, т.к. по распоряжению административных властей, вход студентам в Литературку был воспрещен. Мое студенческое самолюбие было уязвлено, но пришлось покориться и ... надеть штатское платье.
Литературка помещалась тогда в особняке, в одном из самых поэтических уголков Одессы: на том коротком отрезке Ланжероновской улицы, который находится между Думской площадью и обрывом над портом»
Все-таки в Одессе, как ни в каком городе мира тесно переплетены нити судьбы. Именно в этот особняк на Ланжероновской, 2 (тогда – «Литературно- Артистическое Общество», спустя годы – «Литературный музей») попадут через 70 лет воспоминания о Литературке:
«На поэтическом горизонте Одессы светила тогда звезда Дмитрия Цензора, стихи его регулярно появлялись в Одесских Новостях. Это был талантливый поэт, который нутром почувствовал дух эпохи. Я говорю "нутром", потому что об его умственных качествах мы были другого мнения. Когда во время винта нужно было ругнуть партнера, мы говорили ему: "Глуп, как Цензор", ходили также слухи, что лучше всего он пишет стихи между борщом и мясом.
В "Одесском Листке" царил Дорошевич, который писал фельетоны "за день". У Робина была сочинена загадка: какая разница между Дорошевичем и проституткой? Ответ: проститутка получает за ночь, а Дорошевич за день.
В это время Корней Чуковский тоже еще был в Одессе. Он был высокого роста и злой…
Чуковский печатал в Новостях поэму "Современный Евгений Онегин". Там описывалась и Литературка. Помню, к сожалению, только 2 строчки:
И Цензор, дерзостный поэт,
Украдкой тянется в буфет».
Заботится о хлебе насущном молодому поэту необходимости нет, политикой он вроде бы не очень интересуется, но сестра его - член партии эсеров. Похоже, после очередного обыска отец решил хотя бы сына отправить от греха подальше. К тому же и Литературку власти закрыли – пусть мальчик утешиться за границей.
В 1905 году Биск путешествует по Германии и Норвегии. С 1906 по 1911 годы постоянно живет в Париже. Приехав, сразу же направляется на поклон к «королю поэтов» - Константину Бальмонту. «Бальмонт был первый, кого я посетил в Париже, поэтому я спросил его, где собираются русские поэты и писатели. "Ротонды" тогда еще не существовало. Он послал меня к Елизавете Сергеевне Кругликовой. Это была известная художница, у которой был прием по четвергам, когда собиралось разношерстное общество - русские и французы, знаменитости и малые сии».
Биск знакомится там с Максимилианом Волошиным , Николаем Гумилевым. Он попадает на воскресные приемы Зинаиды Гиппиус и Дмитрия Мережковского, встречается у них с Андреем Белым. Но главное знакомство той поры - со стихами. Стихами Райнера Марии Рильке.
К французскому периоду жизни Биска относится кратковременное сотрудничество в журнале Н.Гумилева «Сириус».
Биск посылает стихи и переводы в «Одесские Новости», в Париже в живут в эти годы и одесские друзья - два Леонида – Гроссман и Камышников. Жизнь прекрасна и замечательна. Впрочем, Биск ухитрился одно из относительно революционных стихотворений «Песни Юродивого» подписать полным именем и опубликовать в парижском левом журнале «Красное знамя». Испуганный отец: «созвал в Одессе консилиум из лучших адвокатов, которые должны были решить, могу ли я вернуться в Россию... Один из них ответил: Скажите, г. Биск - если бы Ваш сын, написавши эти стихи, находился теперь в России, сколько бы Вы дали, чтоб он очутился за границей? И только в 1910 году, когда в высших сферах было решено поставить крест на всех старых делах, и даже Бальмонт вернулся в Россию, тогда и для меня путь был открыт».
Вернулся Биск в 1910 году. Вскоре выйдет его первая книга – «Рассыпанное ожерелье». Вообще-то это непрямая цитата из Рильке, но если вспомнить профессию отца… Неудивительно, что название высоко оценили одесские острословы. В те годы наибольшим успехом пользовалась эпиграмма:
Ожерелье он рассыпал -
Кто же будет собирать?
Название книги оставалось мишенью для остряков и в 1919. Ядовитая одесская газета «Перо в спину» сообщала, что Биск «очень опасается, чтобы грабители не приняли его стихов за бриллианты папаши и не украли их. Очень огорчил папашу, дав томику своих стихов название "Рассыпанное ожерелье". Выслушал по этому поводу такой упрек: " Из тебя выйдет такой бриллиантщик, как из меня поэт"». Через пару номеров газета вновь возвращается к столь благодатной теме, сообщая: Говорят, что во время облавы у Фанкони у Ал. Биска было отобрано "разсыпанное ожерелье"».
Осенью 1911 года Биск возвращается в Одессу. Активно включается в литературную жизнь, печатается в газетах, выступает с докладами в Литературке, пишет статьи, которые охотно публикуют. Да и неудивительно. «Когда, осенью 1911 г. я вернулся в Одессу, я застал многих старых друзей на новых местах. Камышников был уже редактором молодой газеты "Южная Мысль". Я стал писать в этой газете, конечно на литературные темы. Журналистом, т.е. человеком, который может писать сколько угодно на любую тему, в особенности на такую, о которой он не имеет ни малейшего понятия, я никогда не был. Впрочем, должен оговориться, бывали и такие случаи. Однажды, в 2 ч. дня мне звонят из редакции: завтра - юбилей Случевского, надо немедленно доставить статью. На 4 ч. у меня был назначен в Литературке покер. Партия в покер была для меня милее всех Случевских. Времени для справок не было. Случевский - поэт второстепенный, я знал наизусть только одно его стихотворение "Смертная казнь в Женеве", да, пожалуй, то, что наши символисты считают его одним из своих предтечей. Стихи, действительно, вполне декадентские. Короче говоря, я написал целый подвал, послал его в редакцию, и на покер не опоздал».
Биск активно включается и в деятельность возобновленного Литературно-Артистического - уже не общества, а клуба, становится членом, а вскоре и секретарем литературной секции. Впрочем, не только разговоры о литературе привлекали публику, а очень приличные ужины и возможность сыграть в карты. Биск с ехидцей вспоминает: « Много людей прошло через Литературку, или, по крайней мере, через ее буфет. Артисты, режиссеры, критики, причем музыкальными критиками в Одессе были почему-то всегда врачи по венерическим болезням». Не устояли и футуристы. «Приезжали как-то в Одессу наши футуристы: Маяковский в желтой кофте; Бурлюк, Анатолий Каменский с раскрашенными лицами. Они устроили бурный вечер, кажется в театре Сибирякова; публику и нас, отсталых, они осыпали бранью. Впрочем, после вечера все они отправились в буржуазную Литературку, где вполне прилично ужинали и даже играли в карты».
Биск по-прежнему много переводит, в основном Рильке. Сам он обозначал то, что делал, как «перевыражение», сожалея, что этот пушкинский термин не привился в России.
В историю одесской литературы, точнее, южно-русской (она же юго-западная) школы вошел наряду с Петром Пильским как организатор в 1914 году первого публичного выступления молодых поэтов - Багрицкого, Фиолетова и Катаева. Сохранилась фотография – в центре корифеи – Биск, Кесельман, Пильский, у ног их – в прямом смысле слова - лежит Катаев, во втором ряду стоит Фиолетов. Организованное Биском и Пильским выступление считают первым в истории южнорусской школы 1920-х. Там впервые выступили Э. Багрицкий, В. Катаев, А. Фиолетов.
В июне 1914 впервые заявляют о себе молодые поэты, а в августе начинается Первая Мировая. «Не помню, в котором году Литературка перешла в собственное помещение в Колодезном переулке, но тут наступила война, я надел военную форму и снова порвал связь с Литературкой до Февральской революции, когда все запреты были сняты». Кроме этой фразы, о военной карьере Биска ничего не известно.
В годы гражданской войны Биск - одна из самых деятельных фигур культурной жизни Одессы. Он везде - публикуется в газетах и журналах, читает доклады, устраивает вечера. На него пишут эпиграммы и рисуют шаржи. Его умоляют провести на закрытые для
широкой публики заседания литературного кружка «Среда». Причина его возникновения проста – ради членских взносов двери были открыты перед всеми более-менее обеспеченными нелитераторами, которые и заполонили Лит-Арт клуб.
«Но те, которые считали, что Общество существует для них, - литераторы, оказались затертыми среди лиц других профессий, являвшихся, как и мы, полноправными членами.
И вот Инбер [журналист и муж Веры Инбер] подал своим единомышленникам идею: устроить государство в государстве. Так образовался литературный кружок "Среда", просуществовавший примерно с конца 1917 года до самой смерти Литературки, последовавшей в январе 1920 г., - и с перерывами в 1/2 и 4 месяца - время первых и вторых большевиков.
Наши лозунги были: уйти в подполье, спасаться от адвокатского красноречия, которым были полны Общие собрания Литературки. …
Фильтровка была, в смысле строгости, совершенно фантастическая. Мне просто стыдно вспомнить сегодня некоторые имена тех, кого мы забаллотировали. Достаточно сказать, что количество членов "Среды" никогда не превышало сорока. Каждый член "Среды" имел право ввести на собрание не более двух гостей. Это соблюдалось с необычайной строгостью, поэтому собрание никак не могло насчитывать более 120 человек.
Можете себе представить, какой бум поднялся в Одессе, падкой на всякую сенсацию. Люди, которые никогда не интересовались никакими лекциями, разбивали мой телефон, чтобы попасть на собрание "Среды"; публика толпилась у входа в чаянии попасть на
Собрание, но напрасно: мы были неумолимы. Мы хотели замкнуться в себе, уйти в чистую литературу: читать свои произведения, разбирать их, без краснобайства, косноязычно, но добираться до истины».
Среди выступавших были Иван Бунин, Максимилиан Волошин, Леонид Гроссман, молодые поэты. Ироничный отзыв в газете «Перо в спину»: «Поэты Багрицкий и Катаев в ближайшую "Среду" покажут приемы французской борьбы. Арбитр А. Биск».
Биск наконец-то женился. Впоследствии его сын написал о матери: «Берта Турянская родилась в 1889 году в Одессе, в семье еврея-коммерсанта, торговца кожами. В юности брала уроки игры на скрипке у Леопольда Ауэра, ученика Яши Хейфеца. Первое ее замужество оказалось неудачным, и в 1918 году, в самый разгар Гражданской войны, когда город занимали то красные, то белые, она вышла замуж второй раз за богатого хлыща, слюнтяя и немножко поэта Александра Биска».
В 1919, при большевиках, выходит книга стихов Райнера Мария Рильке в переводах Биска. Как показывает практика советской, да и мировой литературы, из-за стихов поэта могут избить, арестовать, расстрелять. Но вот чтобы выпустить из тюрьмы... Пожалуй, случай Биска единственный в истории: «…мне пришлось изведать прелестей советского режима. Я был арестован в качестве заложника. Я пошел вместо моего отца. Больше всего меня поразило, что чекист, который был в форме студента Новороссийского Университета, явился один, без всякого оружия. Эти люди прекрасно знали, что буржуазия – народ интеллигентный, и не позволит себе никаких беспорядков. И на смерть они шли как послушные овцы.
Просидел я, впрочем, недолго, всего 3 дня. В это время печаталась моя Книга из Рильке. По гениальнейшему совету Изы Кремер, моя жена забрала из типографии первый экземпляр моей книги и пробралась с ним к самому председателю ч-к (чтобы доказать, что я не буржуй) Калиненко [правильно – Калиниченко – А.Я.]. Меня в конце концов освободили, но секретарь ч.к., товарищ Веньямин, нежный юноша с голубыми глазами (говорили, что он собственноручно расстреливает людей), потребовал взамен освобождения мою книгу с надписью - И первая книга Рильке вышла в свет с посвящением: Товарищу Веньямину на добрую память, Александр Биск".
В чрезвычайке моим соседом по койке оказался Федор Яковлевич Гальперин. В то время, как наших соседей брали на расстрел, мы беспрерывно играли в шахматы и это погружение в потустороннее спасло нас от излишних мук и переживаний».
Через много лет Ален Боске напишет книгу «Русская мать». Напишет, естественно, на французском языке. И там глава о том, как мать добивалась спасения мужа, как обращалась в ЧК. Вот как звучит она в переводе на русский: «Червенко как раз доволен: только что расстрелял кучу врагов народа. А я вас, говорит, знаю: водил дружбу с вашим брательником в трудные годы. Спросил, сколько тебе лет. Было тебе тридцать, а выглядела на восемнадцать. Но, заявил Червенко, строить куры он тебе не будет, хоть и красотка ты писаная. Любовь, мадам, - революции помеха. Достал личное дело Биска, раскрыл, прочел презрительно: «буржуй, сын буржуя»… И это, по-вашему, тьфу.
… Биск таскается по разным квартирам и читает не наших поэтов, а поэтишки эти пишут не о серпе и молоте, а о птичках и цветочках. А он, Червенко, тоже, между прочим, поэт. Брательник твой Арман помнит его стихи: прочь, старый мир, ура, революцьонный! И тут тебя осенило: поэты никогда не убивают друг друга, не было такого в истории! А вину отца, в общем, ты берешь на себя, мол, недоглядела. Честью просишь, пожалуйста, отпустите мужа! А ты уж постараешься, уж наставишь его на путь истинный! А Сашечка, вам жизнью обязанный, стало быть из одной благодарности будет красным! Червенко глянул на тебя, в глазах его – странная смесь восхищения и презрения. … Наконец он сказал:
- Смешная ты, буржуйка недобитая. Приходи завтра.
Ты бросилась к издателю. На пятой странице вместо посвящения тебе, умоляешь, позарез нужно напечатать: «Боевому товарищу Косте Червенко». Сказала и сама испугалась. Не, нет, не на всех экземплярах, только, скажем, на пятидесяти.
… В назначенный час ты опять у Червенко. А тот ходит из угла в угол, материться, нечесаный, гимнастерка расстегнута, не кончил здесь всех дел, а его бросают в Курск, на борьбу с контрой. Тебя он насилу вспомнил. Ну что явилась ни свет ни заря? Ты в слезы, робко протянула отцову книгу. Прочел посвящение, пожал плечами, прошептал: Дура ты буржуйская, в расход бы тебя вместе с ним…
Ты опустилась на стул, уткнула лицо в платок. Он подошел и сказал: Сохраню, что ль, на память. Чушь несусветная, а все ж в мою честь. Только хранить то недолго. Такие, как я, скоро погибают на баррикадах или на поле боя. – Поймал твой взгляд, полный слез, боли, надежды и прорбормотал, точно думал вслух: К стенке бы вас всех и баста.
Потом схватил тебя за руку, достал из ящика связку здоровенных ключей и пошел с тобой к лестнице, ведущей вниз. В подвале, с револьвером в руке, в присутствии охранника, отпер камеру, где сидели отец и еще двенадцать заключенных. Миг - и вы на лестнице. Он ткнул отца в ребра, открыл дверь, с виду заколоченную. Пройдя по улице сто метров, отец раскрыл книгу на странице с посвящением Червенко. Объяснять было незачем. Ты просто сказала: До двенадцати мы должны уехать из города».
В реальной жизни напечатанного посвящения председателю ЧК Калиниченко (он же бывший студент Новороссийского университета Саджая) не было, да и уехали они спустя полгода. А пока … Ушли большевики, возродилась бурная жизнь, строились наполеоновские планы: «Подходили выборы нового правления, так и не состоявшиеся. Это было уже в январе 1920 г. Наша группа, благодаря популярности "Среды" имела все шансы на успех. … Вместо выборов мы очутились на пароходе, который развез нас, кого в Константинополь, кого в Болгарию».
В январе 1920 года Биск эмигрировал вместе с женой Бертой и маленьким сыном Анатолием, родившимся в 1919. Они живут в Болгарии, затем перебираются к родственникам жены в Бельгию. Биск работает в банке, начинает коллекционировать марки.
Писал ли он тогда стихи - бог весть. Но умудрился из хобби сделать способ зарабатывать на жизнь. Он стал торговать марками.
Если человек чем-то страстно увлекается - это скрашивает жизнь. А порой и спасает ее. Во время гражданской войны жизнь Биску спасли стихи. Во время Второй мировой - марки. Незадолго до оккупации Бельгии к Биску зашел живший неподалеку немецкий
филателист. Он спросил: «Вы ведь еврей?» Не дожидаясь ответа, положил на стол стопку золотых монет: «Как верный сын рейха, я не имею права держать дома золото». И тихо добавил: «Берите и уезжайте». Биски добрались до неокупированной зоны во Франции, жили на сельской ферме. Сын Анатоль был участником французского Сопротивления.
В 1943 Биск с женой смогли уехать в США. После войны Биск, не переставая заниматься филателией, вновь обращается к поэзии, жена же берет уроки ваяния у скульптора Арпхипенко.
Вышли еще две книги стихов и переводов, одна посвящена жене, вторая сыну. В обращении к сыну Биск писал: «Судьба устроила так, что ты, французский поэт, и я русский поэт, пишем на разных языках: не единственный ли это случай в мировой литературе, оказавшийся возможным в злосчастную первую половину двадцатого века?» Биск вспоминал пережитое - Литературное общество, русский Париж десятых годов. Выступал с чтением докладов, печатал статьи и рецензии в «Новом русском слове».
В январе 1973 Биску исполнилось 90 лет. А в ночь с 30 апреля на 1 мая в отеле, где остановились Александр с братом Михаилом, начался пожар. Биск последние годы плохо слышал, очевидно, крики его не разбудили.
Биск завещал похоронить его без заупокойных молитв и надгробных речей. Он похоронен на одесском участке нью-йоркского кладбища Бет Эл.







Collapse )
v3

* * *

Знай, у каждого разное «больно»,
Знай, у каждого разное «страшно».
Не суди со своей колокольни
Неизвестносколькоэтажной.

Не очерчивай взглядом границы,

Не придумывай мозгом пределы.
Что тебе в страшном сне не приснится,
Для кого-то – обычное дело.

Знай, у каждого разное «надо»,

Знай, у каждого разное «сложно».
Впрочем, и представление ада
Обобщить и сравнить невозможно.

Знай, что правда бывает другая,

А не та, что приносят на блюде.
Присмотрись к тем, чьи судьбы пугают,
Это – самые сильные люди.

Златенция Золотова


Collapse )