Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

v3

«Приключения Пиноккио», о которых не все знают, в восхитительных иллюстрациях Роберто Инноченти

22 янв. 2019 г.


Детская классика – жанр литературы, который невозможно представить без иллюстраций. Картинки не нуждаются в переводе, они понятны каждому во всём мире, способны оживить персонажей в воображении читателя и подарить ещё больше удовольствия от сказки. «Приключения Пиноккио» Карло Коллоди ещё никогда не оживали с такой реалистичностью, как в чудесных иллюстрациях талантливого художника Роберто Инноченти.
Итальянский художник Роберто Инноченти (Roberto Innocenti) родился во Флоренции в 1940 году. А с миром искусства впервые соприкоснулся в одиннадцать лет, начав экспериментировать с красками во время работы ассистентом в магазине. Позже, в конце 50-х, он отправился в Рим, чтобы всерьез заняться рисованием. Сначала подрабатывал в журналах, затем делал эскизы плакатов и объявлений, сотрудничал со студией анимационных фильмов. Но настоящий успех пришел к Инноченти, когда он нашел себя в иллюстрации. Именно рисунки к известным детским книгам стали наибольшим достижением художника.

Роберто Инноченти, иллюстрация к сказке «Приключения Пиноккио».
Коллеги и друзья считают Роберто Инноченти особенным человеком, отмечают твердость его характера и трудолюбие. Эудженио Чечиони, к примеру, отзывается о своем давнем друге так: «Роберто с таким же успехом мог бы быть режиссером, скульптором или архитектором». На иллюстрациях Инноченти всегда много деталей. Это важно для детской книги, потому что она должна привлекать внимание. Чем дольше ребенок рассматривает картинку, тем сильнее работает его воображение и тем больше интереса вызывает у него история.
Часто, иллюстрируя сказки, художник использует общие планы, предлагая нам взглянуть на происходящее сверху. Мы наблюдаем за приключениями Пиноккио, но чтобы найти его на рисунке, нужно хорошенько постараться. Жизнь кипит и каждый житель городка занят своим делом. На верхнем этаже женщина подметает балкон – она настолько увлечена работой, что совсем не замечает красящего стену мужчину. Но, кто знает, может в следующее мгновенье она перевесится через перила и начнет рассказывать ему последние новости. Фабрика трудится слаженно, словно оркестр, даже элегантный мужчина в белом костюме засмотрелся. Что уж говорить о милом дядюшке со шляпами, который осторожно переступает через ногу плиточника – хоть бы не споткнулся!

Роберто Инноченти, иллюстрация к сказке «Приключения Пиноккио».
Как и все великие иллюстраторы, Инноченти, прежде всего, рассказчик. Он заполняет «пустоты» – недосказанность книг, а также подчеркивает важные детали сюжета. О своем творчестве художник говорит: «Фактически, пока не было Моны Лизы, никто не замечал ее отсутствия. Она не была нужна. Я так же создаю то, что не нужно. Никто не понимает, что иллюстрации нет, если она еще не нарисована». Но, согласитесь, это ироничное высказывание не уменьшает важности произведений. Мы ведь понимаем, что, увидев Мону Лизу, уже не сможем ее забыть. Как и чудесные иллюстрации к «Приключениям Пиноккио», которые ждут вас ниже.











































Collapse )
v3

Меня Гердт научил, как подавать даме пальто.


Михаил Лабковский

Меня Гердт научил, как подавать даме пальто.

А вот и зря вы смеетесь: это тоже относится к числу забытых правил! Юного Гердта правильной подаче пальто научил Всеволод Эмильевич Мейерхольд, и Зиновий Ефимович настаивал на том, что мейерхольдовская технология — ​единственно возможная!

Это ж вам не мешок накинуть. Тут целое искусство…

Гердт инструктировал так: пока дама накручивает на себя свои платочки-шарфики, — ​не стой в метре с растопыренным пальто (дескать, давай скорее, дура!). Нет! Пальто в это время должно быть смиренно прижато к груди кавалера, руки крест-накрест…

Кавалер как бы обнимает женское пальто, тактично обозначая свое счастье от одной мысли о возможном объятии с предметом… Он весь наготове!

И только когда дама навертела все свои шарфики-платочки, следует элегантным движением распахнуть пальто ей навстречу и — ​вторым элегантным движением, чуть снизу — ​подсадить его на плечи.

После чего, чуть приобняв даму сзади, следует нежно, сверху вниз, прогладить воротник. Гердт утверждал: даме будет приятно.

Я уточнил, на всякий случай:

— Зиновий Ефимович, вы уверены, что даме это будет приятно всегда, а не только тогда, когда это делаете вы?

Гердт ответил, конспиративно понизив голос:

— Надо пробовать.

Теперь вы знаете все.

Виктор Шендерович

Collapse )
v3

Крис ЦВИИЧ (Лондон) ПОХИЩЕНИЕ ЦЕНТРАЛЬНОЙ ЕВРОПЫ (глазами очевидцев и пострадавших). 5.

1.
2.

Перевод Юрия Колкера
Вена, столица Австрии, а в исторически недавнем прошлом - и Австро-Венгрии, издавна была городом смешения народов и плавильным котлом культур. Существенно интернациональный характер города нашел свое выражение в терпимости к инакомыслию, в уживчивости. Здесь соседствовали и сочетались вещи, родство которых не сразу укладывается в нашем теперешнем сознании. В начале века за одним и тем же столиком в кафе "Централь" можно было видеть Льва Троцкого и архитектора-авангардиста Адольфа Лооса. Чем бы ни оказались их идеи на поверку, в начале века они будоражили и внушали надежды. Вообще, в Вене находило себе место всё живое и подвижное в тогдашней мыслящей Европе, и вместе с тем фоном для культурных фейерверков бунтующей молодежи преспокойно служило уравновешенное венское бюргерство. Какая россыпь блистательных имен приходит на ум, едва мы произносим: "Вена!.." Основатель психоанализа Зигмунд Фрейд, величайший философ века Людвиг Витгенштейн, блистательный экономист и будущий Нобелевский лауреат Фридрих фон Хайек, ученые, писатели, живописцы и, конечно, композиторы, ибо Вена - это музыка. Замечательно еще, что все эти интеллектуалы и художники составляли некогда если не вовсе единый и общий круг, то круги в значительной степени пересекающиеся. Все знали друг друга, атмосфера была насыщена мыслью, наэлектризована ожиданием.
Кафе "Централь" по сей день является средоточием интеллектуальной жизни австрийской столицы. Из его окон можно различить один из домов, построенных Адольфом Лоосом в стиле модерн. Моим собеседником в кафе оказался венский историк культуры Йохим Ридль. Я спросил его: не странно ли, что столь консервативное общество было восприимчиво к своего рода контркультуре, - ведь, скажем, этот манифест модернизма, плод художественного воображения Лооса возведен как раз напротив дворца Хофбург, императорской резиденции самого Франца Иосифа?
- Ну, сам-то Франц Иосиф терпеть не мог этого здания - настолько, что даже запретил слугам отодвигать гардины на тех окнах, которые выходили на это чудовищное, по его мнению, сооружение. Уже это показывает, что в обществе были силы, невосприимчивые к новому. Империя жила памятью о своем средневековом величии. И всё же эта монархия не была вполне самодержавной, как, скажем, Россия, так что новое находило себе дорогу. Из провинций приезжало все больше честолюбивых и одаренных молодых людей, представлявших все народы империи. Интеллектуальная жизнь кипела - и была существенно интернациональна. Очень значительным было еврейское влияние. Разумеется, сословное общество отвергало выходцев из низов и с окраин, но отвергало не безусловно, и они часто пробивали себе дорогу. Возьмите хоть Фрейда. Он, если угодно, вынужден был сделать свои открытия просто потому, что традиционная медицина не признавала его. Вообще, еврейский элемент был важнейшей наднациональной закваской венской культуры. Именно евреи устанавливали взаимопонимание между другими народами империи. Объяснялось это всё гонением, но и тем, что гонение это было, в сущности, мягким. Перед евреями были закрыты некоторые профессии - не в силу закона, а потому, что общество не принимало, скажем, еврея-врача, - тем самым евреи выталкивались в области умственной деятельности, в частности, в области, не требующие формального образования. Так возникло то, что мы называем интеллектуальной империей. Эта держава в составе Австрии была практически полностью еврейской. Но венские интеллектуалы и люди искусства жили и работали не обособленно, а как бы образуя накладывающиеся концентрические круги. Это было важнейшей отличительной чертой австрийской культуры. Тут все знали всех, и один род интеллектуальной деятельности подхлестывал другой. Возникла буквально магическая смесь будоражащих идей и плодотворных влияний. Но не забудем и причины этого. Опять: всё дело в том, что светское общество чуралось общества думающих людей. Если хотите, все они вместе - ученые, художники, писатели - оставались за бортом жизни, образовывали своего рода гетто. Их потому и тянуло друг к другу. Однако время работало на них: им вот-вот предстояло вытеснить общество родовой знати и занять его место. Во всем мире на смену аристократам крови шли аристократы духа. Так или иначе, а в последние годы Австро-Венгрии Вена становится не просто перекрестком западных и восточных влияний, а буквально мировым культурным форумом...
Столь же плодотворная атмосфера установилась на рубеже веков и в Будапеште, столице страны, составлявшей вторую половину двуединой габсбургской монархии. Жизнь здесь во многом напоминала венскую и - если говорить о жизни интеллектуальной - тоже во многом протекала в кафе, которые были тут на каждом углу. В одних собирались музыканты, в других - художники, в третьих - писатели. Аналогом венского кафе "Централь" было и остается в Будапеште кафе "Мувес", излюбленное место писателей. Заглянув в него, я разговорился с молодым драматургом Андрошем Надем. В частности, я спросил, какого рода беседы можно было услышать здесь в те давние времена.
- Прежде всего, конечно, литературные беседы. В руках у собравшихся можно было видеть свежие номера венгерских журналов, публикации в которых живейшим образом обсуждались. Говорили здесь и о книгах, разумеется. Однако предметом разговоров были не только национальные, но и мировые культурные события. Не забывайте: повсюду в Европе надвигался литературный модернизм, затронувший все виды умственной деятельности. Здесь бывали не только писатели, поэты, критики, но и редакторы, издатели, составлявшие с ними общий круг. Многие из писателей работали за столиками кафе, другие тоже проводили здесь долгие часы, черпая материал для своих сочинений. А поскольку для венгров проблема культурной самоидентификации стояла острее, чем, скажем, для немецкоязычных венцев, то обычной темой тогдашних разговоров в кафе "Мувес" было народное искусство. Вся жизнь тогдашних кафе давала пищу для своеобразного фольклора культурной общины Будапешта.
Однако в Австро-Венгрии была еще и третья столица, пусть неофициальная, но в культурном отношении едва ли менее блестящая: Прага. Заглянем в кафе и здесь, в районе Мала Страна, в самом сердце старого города. В Праге буквально каждый камень проникнут и освящен культурой, мало того - столкновением культур. Собор Святого Вита, десятки великолепных дворцов и церквей, старинные университетские школы и библиотеки, даже самые кладбища свидетельствуют об этом без слов. Весь этот блеск возник в ходе многовековой борьбы. В Праге католицизм столкнулся с протестантизмом, стихия славянская - со стихией германской. Эхо этой борьбы ни на минуту не умолкает в народной памяти... Замечательна и новая Прага - та, в которую попадаешь, перейдя Вислу по знаменитому Карлову мосту. Она в основном сложилась в XIX веке, когда город вырвался за старинную стену, возведенную в незапамятные времена немецкими королями Богемии. Когда в 1919 году возникла независимая Чехословакия, обретение самостоятельности возвестило о себе подъемом творческой активности чехов, превратившим их столицу в один из европейских центров модернизма. Эта эпоха не прошла бесследно. Вы и сейчас по соседству с традиционными фасадами найдете тут здания, построенные кубистами. Более чем в других городах проявился в независимой Праге синтетический подход к культуре, сочетающий плоды человеческой мысли из самых разных областей, от физиологии до поэзии.
Моим собеседником в кафе на Малой Стране оказалась Соня Струбанова, историк по профессии. Я спросил ее, можно ли считать, что именно этот синтетический подход является ключом к пониманию культурного подъема, пережитого чехами после обретения независимости?
- Да, именно так. Чешское культурное возрождение затронуло не только музыку, живопись и литературу, но и науку. Быть может, самый выразительный пример - Ян Эвангелиста Пуркине, биолог и общественный деятель XIX века, основатель первого в мире института физиологии. На его счету несколько крупнейших открытий в биологии. Он конструировал тонкие оптические приборы. Он был превосходным рисовальщиком, что в ту пору сильно помогало в работе биологу. Сегодняшние микроскопические снимки так называемых клеток Пуркине, сделанные с помощью точнейших электронных приборов, практически ничего не добавили к его рисункам более чем столетней давности. Вместе с тем он много сделал для развития чешского языка, да и вообще был человеком универсальных интересов и способностей. Писал чудесные стихи. Его дом был истинным святилищем муз. Неудивительно, что и его сын, Карел Пуркине, тоже оставил свое имя в нашей истории. Он был замечательным художником, начинавшим в духе реалистических традиций, но вместе с тем он же - в числе основоположников чешского модернизма... Но не только семья Пуркине отличалась таким универсализмом. Ученые, художники и писатели собирались в Праге в одних и тех же салонах. В них бывал, между прочим, и Альберт Эйнштейн - ведь он жил в Праге. Сохранились дома, в которых он играл для собравшихся на скрипке... Важно не забывать: Прага была перекрестком народов, местом взаимопроникновения, слияния и борьбы традиций и культурных влияний. Германская культура пришла сюда из немецкоязычной Австрии. Она теснейшим образом взаимодействовала с чешской культурой, по природе своей - славянской. Третьим важным компонентом была еврейская культура, которая в Праге была тоже немецкоязычной. А к концу XIX века в Прагу стекаются многие видные славянские ученые...
Справедливости ради отметим и следующее. Как ни плодотворно смешение культур, в Праге той поры не могло не быть и некоторого взаимного недовольства между представителями языковых и этнических слоев. Языком науки десятилетиями был исключительно немецкий... Чешский язык приходилось защищать и отстаивать. Начиная с 60-х годов прошлого века, этим занялись многие чешские ученые. Они стали все больше преподавать по-чешски, основывать чешские научные общества... А поскольку наука по своей природе существенно интернациональна, то научный апартеид не мог не мешать ее расцвету. Урон от обособления ученых был налицо, и все это понимали. Такова другая сторона национального становления. Но чешской культуре и языку грозила опасность быть попросту поглощенными более мощной немецкой традицией. Случись такое - никто бы от этого не выиграл. Многообразие в культуре - синоним духовного богатства. Но если чехи, как правило, знали немецкий язык, то немецкоязычные ученые не считали нужным учить чешский язык. Это раздражало чехов и обостряло их национализм, который иной раз принимал весьма крайние формы. А крайности притягательны и часто берут верх. В итоге чехи стали публиковать свои труды только по-чешски, и две общины ученых практически обособились - к ущербу каждой из них. Временами между ними существовала прямо-таки враждебность...
Пражский Карлов университет - древнейший в Центральной Европе. Он был основан в 1348 году, когда Прага была столицей Священной Римской империи. Основал его чешский король Карл Первый из династии Люксембургов, он же - император Карл Четвертый. Идеей Карла было поднять культурный уровень чехов и тем несколько умерить их бунтарский дух. Сменившие Люксембургов Габсбурги держались той же линии. Но они были австрийцы - и, естественно, предпочитали немецкий язык, который и преобладал в стенах университета. Вот что сказал мне историк Милан Хувен, выпускник и преподаватель Карлова университета:
- У нас несколько раз предпринимались попытки создать именно чешский университет... Это вовсе не значит, что в прежние времена чехи не могли учиться в нашем университете. Ничуть не бывало. Более того, многие предметы преподавались по-чешски. В конце концов, ректором университета был ведь некогда сам Ян Гус, великий поборник чешской культуры. Но в стенах Пражского университета работали такие гиганты, как Альберт Эйнштейн и Зигмунд Фрейд, по-чешски не говорившие, и понятно, что немецкий язык всегда значил здесь много... И вот, наконец, в 1881 году университет был формально поделен на два. Рядом с немецким возник собственно чешский университет. Такое решение принял император Франц Иосиф. Он вполне понимал настроения чешской интеллигенции и не видел причины подавлять их.
С возникновением Чехословакии были устранены последние препоны на пути к расцвету самостоятельной чешской культуры. Первым президентом республики и ее отцом-основателем стал Томаш Масарик, человек всестороннее образованный, известный философ-позитивист. Он понимал, как важны для национального самосознания чехов науки и искусства. В отличие от Габсбургов, Масарик не был консерватором, наоборот, всячески поощрял модернизм, который он связывал с духом чешского просветительства и возводил ко временам чешской реформации, в частности - к средневековому чешскому мыслителю и педагогу Яну Амосу Коменскому, известному на Западе под латинизированным именем Комениус. Коменский жил в XVII веке и оставил глубокий след в общеевропейской культуре. Во многом он оказался пророком. Он предсказывал появление подводных лодок и самолетов, телефона, радио и телевидения.
Состояние умов в Чехословакии первых лет ее существования характеризует большой знаток и любитель Праги, историк из Центрально-Европейского университета, профессор Томаш Вульчек:
- Замечательной чертой 20-х годов в Чехословакии была реальная демократизация общества. На долю Праги выпала особая миссия: заполнить некую общеевропейскую культурную лакуну, открыть перед всеми двери наук и искусств. У нас, в только что возникшей стране, не было груза предвзятостей и предрассудков, восходящих к феодализму. Мы были куда прогрессивнее и живее громадной, монархической, жившей прошлым Австро-Венгрии. Плод этой свободы - пражский кубизм в архитектуре, явление абсолютно уникальное, ведь французский кубизм заявил о себе только в живописи... Прага буквально до краев была полна разноязыкой интеллигенцией и легко воспринимала и усваивала новые идеи. Задавали тон носители немецкого языка, но их влияние шло на убыль. После 1917 года добавились беженцы из России - почти всё сплошь люди ученые или творческие. Президент Масарик особенно приветствовал и поддерживал русских, учреждал для них фонды, стипендии и иные формы материальной помощи. Прага на глазах становилась международным культурным центром. А в 30-е годы добавились беженцы из нацистской Германии, оживившие немецкоязычную культурную среду...
Одной из областей столкновения германской и славянской традиций в Праге стала классическая музыка. Еще задолго до обретения независимости чехи не жалели сил на то, чтобы показать, что они и тут не уступают народу, давшему миру самых знаменитых композиторов. Чешский национальный театр должен был открыться в августе 1881 года, но накануне открытия сгорел дотла. Тут пражане показали, что для них значит национальная музыка. В едином порыве сплотились все слои чешской столицы - и театр был восстановлен менее чем через два года на народные пожертвования. Я заглянул в сегодняшний национальный театр в Праге и разговорился с дирижером Зденеком Кушлером. Первым делом я спросил: не носило ли характера враждебности соперничество чешских и немецких музыкантов?
- Я думаю, что здесь следует говорить не о враждебности, а о соперничестве. Конечно, попытки противопоставить чешскую музыку немецкой принимали подчас нелепые формы. Как ни замечательны Сметана и Дворжак, подменять ими немецких романтиков XIX века по меньшей мере неумно... У нас, чехов, есть свои достижения, и главное из них, пожалуй, - истинная и глубинная народность нашей оперной музыки. Какой разительный контраст составляет она, например, с элитарным творчеством Вагнера!..
Кажется, неприязнь к музыке Вагнера - единственное, что объединяет чешских и венгерских националистов. В составе империи Габсбургов у их народов было немного общего, но пути культурного возрождения оказались сходными. Во главе венгерского возрождения стояли композиторы Золтан Кодай и Бела Барток. Подобно Сметане и Дворжаку, они живейшим образом интересовались народной музыкой и отправлялись от нее в своем творчестве. Венский романтизм был для них холодным германским академизмом. Но не означает ли это, что Кодай и Барток, сторонники традиционной мелодичности, были своего рода ретроградами, - сравнительно с представителями второй венской школы, тяготевшими к модернизму, искавшими новых путей в музыке, - например, с такими композиторами, как Альбан Берг и Арнольд Шёнберг? В Будапеште я познакомился с госпожой Эржебет Шёренин, музыкантом, работавшей с Кодаем, и попросил ее сравнить новую венгерскую музыку с музыкой старой Австро-Венгрии.
- Вы правы, когда полагаете, что мелодичность много значила для венгерских композиторов. К этому можно еще добавить, что они хотели быть понятными народу в широком смысле этого слова. В их творчестве был элемент просветительства. Но вместе с тем они были современными композиторами, понимавшими запросы дня. Сокровища народной музыки они умели соотнести с переживаниями людей XX века. Особенно это видно в поздних работах Бартока.
Модернизм был неприемлем для представителей националистических и демократических сил Центральной Европы. Он казался им упадочным течением, искусством для искусства, адресованным пресыщенной элите. Но и в ставке на фольклор таилась опасность. Здоровые поиски народных корней в искусстве вскоре выродились в дешевую профанацию. На смену европейской демократии пришел популизм сталинской России и нацистской Германии, социалистический и национал-социалистический реализм. Поиски нового стали вызывать отталкивание даже в такой цитадели модернизма, как Вена. Вот что я услышал от солиста Венской оперы Вальтера Берри, чья любимая роль - заглавная партия в опере Альбана Берга "Воццек".
- Это было нелегкое время... Особенно после захвата Австрии Гитлером. Современную музыку перестали исполнять. Ее как бы вовсе не было. Нацисты назвали ее искусством вырождения. Я воспитывался на превосходной музыке - на музыке Шуберта, Бетховена и, конечно, Вагнера, но я просто не знал о существовании другой музыки, целого мира другой музыки. Этот поразительный мир открылся мне только после войны - и я буквально ахнул от восхищения...
"Австрия - лучшая из стран!" - так поется в патриотической песенке венских кабаре 1934 года, как раз той поры, когда Гитлер в первый раз (неудачно) попытался присоединить свою старую родину к своей новой. В бурные 1930-е годы венское кабаре было не просто местом развлечений: это была сценическая площадка для острой общественной и политической сатиры. Сразу же после аншлюса нацисты покончили не только с модернизмом в музыке, но и с этой своеобразной формой городской народной культуры. Именно на сцене кабаре начинал свою карьеру еврейский актер Эдуард Линкас.
- Наши представления носили лишь отчасти политический характер, но и в политическом, и в эстетическом отношении они были в ту пору очень левыми, - так что совсем не удивительно, что Гитлер немедленно всё это прикрыл. Вообще все, кто не был тогда нацистом и не тяготел к нацизму, были левыми. А номера и постановки у нас были замечательные. Мы не без основания считали это искусством. От актера требовались мастерство, находчивость, вдохновение - и всеми этими средствами мы зло высмеивали нацизм. Номера и небольшие пьески были, разумеется, музыкальные, но это была, что называется, очень литературная музыка: текст значил не меньше музыкального сопровождения... Между прочим, я отчетливо помню вступление нацистов в Вену. Это было в 6 часов вечера 13 марта 1938 года... Кабаре начали исчезать буквально на следующий день. Мне, конечно, сразу же пришлось уйти. А от моей сценической партнерши той поры немедленно потребовали доказательства ее арийского происхождения. Ей пришлось представлять всяческие метрики до дедушек и бабушек включительно, и она еще пару дней появлялась на сцене.
Вот чем закончил свой рассказ в венском кафе "Централь" Йохим Ридль:
- Национал-социализм - это австрийская глупость, замешанная на прусском умствовании. Нацизм с первых шагов видел в модернизме рациональную еврейскую выдумку, противную духу и мифологии немецкого народа. Эта мифология питалась романтизмом, который изначально выступил против просвещения и разума. Австро-Венгрию не зря упрекают в том, что она взрастила Гитлера. Как это ни горько признать, Гитлер - продукт венской культуры. Он сформировался в этом городе, он начинал здесь как живописец и доморощенный мыслитель, пытался найти себе место в венском обществе - и был им отвергнут. Тем не менее он, увы, наш. Таких полубезумцев было здесь немало, они составляли неотъемлемую часть бурлившего, как жерло вулкана, венского мира. Верно: политический идеал нацистов не имел ничего общего с идеалом Габсбургов, десятилетиями создававших многонациональное и наднациональное государство всеобщего благоденствия. Но нацизм возник из отталкивания от этого гуманного идеала, - и возник, как это ни прискорбно, у нас...
Так венский интеллектуальный котел народов создал и выбросил в мир своего чудовищного Франкенштейна. Сумасшедший вырвался на волю с тевтонским мечом в руках - с намерением обезглавить империю мысли, процветавшую в Центральной Европе. Его первой жертвой стала взрастившая его многонациональная Вена...
Collapse )
v3

Независимый Фазини

23 декабря 1892 (4 января 1893 н. ст.) родился Сандро Фазини. О нем я писала дважды - первый раз в 2000, эмоционально, еще не зная многого, второй раз в 2004 серьезно, для альманаха "Мория". И горжусь тем, что Саша Ильф, прочитав вторую статью, написала мне, что решила сделать книгу о Фазини.И в книге поставила мою статью первой.

Независимый Фазини

Сандро Фазини долгое время был известен скорее как старший брат Ильи Ильфа, нежели художник. Еще лет пятнадцать назад одесские искусствоведы высоко отзывались о нем в разговорах, но статей, ему посвященных, в местной и столичной периодике не было. Биография его не упоминалась и в справочниках. Ситуация изменилась в последние годы. В зарубежном искусствоведении имя Фазини не было забыто. Но из-за постоянно появляющихся новых сведений о его судьбе статьи содержат противоречивые данные и ошибки (от даты рождения до года эмиграции и даты гибели). Так, везде указано: год рождения 1892 (н. ст.), место — Одесса.
В действительности Сандро Фазини (Сруль Арье Файнзильберг) родился 23 декабря 1892 (4 января 1893 н. ст.) в Киеве.
У Арье и Миндл Файнзильберг было четверо сыновей: Александр, Михаил, Илья, Вениамин. Трое младших родились уже после переезда семьи в Одессу. «Их было четыре брата <…>. Отец их, мелкий служащий <…> решил хорошо вооружить своих сыновей для житейской борьбы. Никакого искусства! Никакой науки! Только практическая профессия! Старшего сына, Александра, — <…> он определяет в коммерческое училище. В перспективе старику мерещилась для сына карьера солидного бухгалтера, а может быть — кто знает! — даже и директора банка. Юноша кончает училище и становится художником». Среди выпускников Одесского коммерческого училища были поэт и переводчик Александр Биск, Исаак Бабель, но фамилия Файнзильберг в списках «лиц, окончивших курс училища» отсутствует. Согласно документам, юноша окончил 2-е еврейское казенное училище, но действительно избрал иной путь. Он родился художником, был просто обречен стать художником. В архиве хранится прошение С. Файнзильберга о принятии его в число учеников художественного училища Одесского общества изящных искусств. Александру едва исполнилось девятнадцать лет, он еще ученик училища, а одесский журнал «Крокодил», известный всей России, уже числит его своим сотрудником. И со второго номера 1911 года появляются заставки, виньетки, обложки — то легкие, лаконичные, одним росчерком, то по бердслеевски изощренные. Он играет инициалами, придумывая себе псевдоним: А.Ф., S. Fasini, S.F., С. Фазини. В дальнейшем он подписывался S. Fasini или С. Фазини. Его рисунки практически в каждом номере. Например, январь — февраль 1912 года: № 2 — с. 2, 3; № 3 — с. 3, 5, 7; № 4 — с. 4; № 5 — с. 3; № 7 — с. 2, 6; № 8 — с. 2,3; № 9 — с. 2. Восемь работ Фазини этого периода хранятся в частных одесских коллекциях. О нем пишут стихи:

Коварный Фазини
Нахмуренный лик…
Изящество линий,
Рисунки — антик.
Ура, самозванец!
Ведь он — щучий сын —
Такой итальянец,
Как Mad — армянин.

Он был сотрудником журнала «Крокодил» (1911 — 1912), газеты «Южная неделя» (1912 — 1913), журнала «Театр и кино» (1916 —1917). Его фамилия регулярно появляется в газетной и журнальной хронике. Он увлекается фотографией — фото тех лет вполне классические, в отличие от рисунков.
Альманахи, положившие начало знаменитой одесской юго-западной школе выходили (кроме первого — «Шелковые фонари», 1914) с обложками его работы. "Серебряные трубы" (1915) — изысканы и немного вычурны.
«Мы знали все - нас встретят грубо.
Но все ж, сметая с улиц сплин,
Поют «Серебряные трубы»
За палевым стеклом витрин» — писал организатор альманахов Петр Сторицын.
А затем — «Авто в облаках» (1915) с яркой, авангардной обложкой. «На этом листе некто Фазини “нафазинил” два столба и кривой дом», — иронично писали в столичном журнале. В альманахе помещены рисунки Фазини «Вильгельм II», «Иза Кремер», «Жаннета Рибо», «Граф Роникер», «Л.М. Камышников».
В 1916 выходит «Седьмое покрывало», также с обложкой и иллюстрациями С. Фазини. В нем цикл, объединенный одной героиней: «Жаннета» (Женщина 1914 года), «Жаннета с голубой собачкой», «Жаннета перед зеркалом», «Будуар».
В это время имя Фазини часто соединяют с именем другого художника Сигмы (Сигизмунда) Олесевича. Дружба их, начавшаяся в Одессе, продолжилась позднее и в Париже.
«Акварели» Александра Кранцфельда состоят из двух частей: первая «Сигизмунд Олесевич», вторая — «Сандро Фазини».

Как свято чтит Андиомену
Душою, кистью и пером
Фазини ультрасовременный
В искусстве красочно-своем.
Как он сгущает страсть в алькове
Своих упитанных Жаннет,
Одетых в платья цвета крови,
Простых, как Дантовский сонет.
Кричащей киноварью сделан
Глубокий фон его картин,
Где женщин розовое тело
Цветет на зелени куртин.
Кто, как не он из четких формул
Математических задач
Рождает смех, подобный шторму
И дробно скачущий, как мяч.
Он любит хрусткий бег экрана,
В порту заброшенный притон,
И губы яркие, как рана,
Доступных женщин любит он.

В 1917 выходит «Чудо в пустыне» с обложкой работы Фазини, но без иллюстраций. Очередной альманах должен был именоваться «Смутная алчба». Журнал «Театр и кино» помещает портрет П. Сторицына с подписью «Из книги “Смутная алчба”». Но ... наступили смутные времена. Альманах так и не вышел.
После февральской революции Фазини, по словам родных, был в Петрограде и работал фотографом в комиссии по расследованию преступлений царского режима. Документальных подтверждений его работы не обнаружено, но позднее на выставках демонстрировались пейзажи Петрограда и Петергофа, датированные 1917 годом. Кроме того, в семейном архиве А.И. Ильф сохранились почтовые принадлежности (конверты, бумага) с монограммами и вензелями членов царской семьи, по всей видимости, похищенные Фазини во время работы в комиссии. Есть и две фотографии Фазини, сделанные в Петрограде.
Ироничность, остроумие — родовая черта братьев Файнзильберг. Неудивительно, что карикатуры Сандро появляются в одесском сатирическом журнале «Бомба» 1917 года.
Символично, что Фазини примыкает к Обществу независимых художников, или попросту «независимых». Работы Фазини указаны в каталогах художественных выставок «независимых» с1917 по1919 годы. Выставка Общества независимых с участием Фазини открылась 26 ноября 1917 в Городском музее изящных искусств. Среди его работ: «Портрет провокатора (свет керосиновой лампочки)», «Е.К. [возможно, поэтесса Елена Кранцфельд — А.Я.] (пляс недоумелой свечки)», «Кабак (свет газа)», «Кабак (электричество)», «Олесевич в “High-life”», пейзажи петроградские «На взморье» и одесские — «Бугаевка», «Средний Фонтан», «Военный спуск», «Порт», «Улица Гоголя». На той же выставке представлен портрет работы Олесевича «Фазини (утроенный объем)» — предположительно, этот портрет находится в коллекции Я. Перемена (Израиль)15. Критика художников не одобряет: «В работах местных кубистов: Олесевича, Фазини и Мексина, — мало нового и понятного. Неудачное кривляние и перепевы петроградских и московских кубистов».
Самая остроумная и ядовитая из газет того времени «Перо в спину» удостоила Фазини чести быть занесенным в «Галерею одесситов»: «По происхождению, конечно, итальянец. С разрешения Гершенфельда и Нюренберга — очень талантлив. В детстве, по недосмотру няньки, ударился темечком о кубики и с тех пор страдает «плясом недоумелой свечки». Прославился нашумевшим в свое время автопортретом — «Свет керосиновой лампочки».
Рядом в прессе вполне серьезная информация: «Местные художники гг.О.[лесевич] и Ф.[азини] получили из Москвы предложение устроить в Гор. музее выставку картин «Бубнового валета». Эту чрезвычайно интересную выставку вряд ли удастся увидеть одесской публике ввиду того, что гг. О. и Ф. боятся за судьбу произведений о-ва «Бубновый валет» в дороге, как в Одессу, так и из Одессы».
Группа друзей-художников — Владимир Предаевич, Сигма Олесевич и Фазини — называет себя «ПОФ». В таком составе участвуют они весной 1918 в разухабисто-веселой газете «Яблочко». Девиз газеты: «Живи, пока живется! Смотри на все юмористически и презирай бездарь!» Редакция в первом номере ехидно Предаевича, Олесевича и Фазини обозначила поэтами и беллетристами, а Эдуарда Багрицкого, Юрия Олешу, Анатолия Фиолетова и Валентина Катаева — художниками. В первом номере «Яблочка» действительно напечатаны эссе «Патологический пейзаж» Олесевича и стихи Фазини:

Приказ № 2

К оружию, граждане,
Революция в Китае.
Я приказываю каждому.
Пусть крыши пылают,
Вынося резолюции
По всякому поводу.
Вооружайте толстых,
Толстых вооружайте,
Бронежирные вперед и далее…
К оружию, плотные граждане…
На солнце обмотки,
На Сторицына шины,
А стихи его в топку
Бронебойной машины.
Полюбуйтесь, граждане,
Петр и революция.
Где же контра, где враг?
С кем драться?
Не шуметь, не кричать
Я командую…
Каждый сам себе враг,
Мировое пли…
К оружию, граждане.
Ведь в Китае революция
Толстые и важные
По прямому сплетутся
За честь революции,
За честь пролетариев.
Радио из нервов
И ни одной резолюции!
Изнасилована Венера
И всемирная проституция.
Только поголовной мобилизацией
Надо сражаться,
К оружию, граждане,
В Китае революция.

В этом же номере получает объяснение и название работы Фазини «Олесевич в “High-life”»: «По Преображенской в районе улицы Дерибасовской и Городского сада имеется молочная“High-life”». Во втором номере «Яблочка» на первой странице объявление: « Поголовное rendez vous в Ай лайфе состоится при всяком числе отсутствующих. Ред. «Яблочка» ультимативно приглашает всю Одессу в Ай-Лайф (Преображенская угол Дерибасовской) на rendez vous по следующей программе: <…> Фазини благосклонно будет закусывать <…>». В том же номере заметка «Свидание в Ай-Лайф» излагает подробно программу вечера: «Все поэты на rendez vous <…> Выступят также эксцентрики С. Олесевич и С. Фазини, такие оригинальные, такие мятущиеся, как поэзо-эксцессы». Что ж, Фазини и впрямь стал поэтом.
Воззвание
Разве не тошно,
Что всякая повальная знаменитость,
Как, например, Максимилиан Волошин,
Когда вы уже злитесь,
Занимается уженьем грамотной рифмы?
Разве не приятней,
Что на каждой крыше трубы
Грубо квадратные
Вытягивают губы?
Боже мой,
Радуйтесь, что это я на валторне
Ухищтряюсь ногой
Играть так проворно,
Что у каждой женщины рвутся прыщи любовные?
И разве не солнце
Взбучивает пузырями нервы?
И разве не немцы,
Не немцы первыми
Спасут Революцию?
Так почему же носы у всех в трауре
И потны лица?
Ну где же амбиция?
Бейте же по мокрому,
Весело войте под окнами,
Вытирая слезы горбами:-
Это нужно для Революции.

Позднее он писал: «… мои литературные таланты совершенно бесследно пропали с того момента, когда я, лет 15 тому назад, имел неосторожность написать пару-две стихотворений. С тех пор какая-то огромная чернильница опрокинулась мне на душу и писать не дает».
В газете «Яблочко» ПОФ принимал участие ради развлечения. Но было необходимо зарабатывать на жизнь. В город начали приезжать писатели и актеры с севера, возросло число маленьких театров и кабаре. В мае 1918 «Театром “Интермедии” приглашен в качестве декоратора художник Предаевич. Росписи поручены С. Олесевичу и С. Фазини».
В газетной заметке рецензент объединяет и стихи и роспись: «Фазини и Олесевича прельщали лавры поэтов и беллетристов, и они занимаются сочинениями неудачных стихов и рассказов <…> удивительно интересно расписаны стены во дворе «Театра Интермедий». <…> Расписывали стены художники Олесевич, Предаевич и поэт Эд. Багрицкий».
Участвуют они и в выставке Общества изящных искусств (совместная выставка ТЮРХ и Общества независимых художников) в июне 1918: «В залах Независимых дышится вольнее. Правда, и здесь есть много плохого, но есть здесь и мастера. Таковыми нужно признать, прежде всего, гг. Нюренберга, Малика, Гозиасона, и, с некоторой оговоркой, гг. Фазини и Олесевича. <…> Гг. Фазини и Олесевич — вполне зрелые художники в смысле технической подготовки. Но их кубизм — вряд ли подлинное и глубокое увлечение. Об этом свидетельствуют старые рисунки г-на Фазини, по которым можно проследить, как поверхностно он воспринял ученье французских мэтров. Нет сомнения, что оба художника поспешат расстаться со своей манерой, как только она перестанет быть модной». «Ранние этюды Фазини кажутся очень умеренными по сравнению с его нашумевшим на недавней выставке «Плясом недоумелой свечки». Но в них мы уже находим излюбленные мотивы художника — закопченные дома, крупные цистерны, чахлую зелень современного большого города и его неестественных, вульгарных, но загадочных и страшно привлекательных женщин». В другой рецензии сквозит неприятие художественной манеры «независимых»: «Весело и от души смеется публика у картин Фазини, Олесевича и Нюренберга».
Заказы на роспись продолжают поступать: «Художникам Олесевичу, Предаевичу и Фазини предложено дирекцией «нового кабаре» <…> расписать театр. Предложено его расписать в духе совершенных парижских ночных театров".
Журнал «Фигаро» помещает статью об Анри Руссо (единственная, известная на сегодня публикация Фазини об искусстве): «Анри Руссо — отец нового великого Реализма, отец новой священной Простоты!».
Интригующее сообщение: «В скором времени в подвале «Крымской гостиницы» открывается ночное кабаре «Канарейка». В «Канарейку» будут пропускаться актеры, журналисты и художники. Посторонняя публика по исключительно высоким ценам». Позднее описывают интерьер: «Подвал в четыре пролета и такое же по величине фойе — роскошно отделаны и стены сплошь расписаны по эскизам лучших одесских и петербургских художников и убраны шаржами артистов и общественных деятелей Одессы». «Подвал отделан по эскизам художников В.Н. Мюллера, С.С. Олесевича, А.А. Фазини, К.Н. Елева, С.С. Зальцера и др».
На очередной выставке «независимых», открывшейся 1 декабря в Городском музее изящных искусств среди работ Фазини портрет поэтессы Елены Кранцфельд, автопортрет, портрет доктора Ватсона, работа под названием «Стекло и фрукты». Из рецензий: «Наиболее интересными из кубистов являются гг. Фазини, Мюллер и Олесевич. Прелестны небольшие пейзажи г. Фазини, исполненные в китайской манере. Произведения малого размера наиболее удаются автору. Портреты же доходят до неприличного курьеза». «Расхолаживающее впечатление производит С. Фазини. Он выставил несколько лубков, или, вернее, фальсификацию лубка, где манера примитивной линии доведена до минимума, т.е. художник делает только то, что делает типографская машина <…> Ведь портрет Елены Кранцфельд так же далек от искусства, как далеко сходство изображения на полотне мадемуазели от оригинала».
После прихода большевиков Фазини, как и другие художники — Александра Экстер, Амшей Нюренберг, Теофил Фраерман, Макс Гельман — участвовал в украшении города к 1 мая. «Мастерская Альтермана и Фазини. Район — Соборная площадь, Дерибасовская, Екатерининская и бульвар. 11 плакатов, 1 декоративная пещера, изображающая подпольную типографию, 1 балаганчик, плакат для реввоенсовета, 10 больших и 100 малых звезд для реввоенсовета и окрвоенкомата». Работы художника были представлены на первой народной выставке картин, плакатов, вывесок и детского творчества, открывшейся 8 июня 1919 в Городском музее изящных искусств. Он работал секретарем подотдела пластических искусств губнаробраза.
О его частной жизни того времени воспоминаний практически не сохранилось. Впрочем, друг Ильфа художник Евгений Окс запомнил Фазини: «Я видел, как он писал акварелью обнаженную красавицу — очевидно, для некоего одесского коллекционера. В то время художнику было трудно заработать. Фазини презирал своих братьев. Он был одет изысканно и носил котелок. Не удостаивал разговора!».
В 1919 году Фазини поступает на живописное отделение высшего художественного училища42 (очевидно, чтобы получить документ о высшем образовании), но не заканчивает его.
На традиционной выставке «независимых», открытие которой состоялось 6 декабря 1919 представлены всего четыре работы Фазини.
В Одессе нет работ художника этого периода, в коллекции Я. Перемена хранится 24 работы Фазини.
В 1920 году работал художником в «ЮгРОСТА» под руководством Б. Ефимова. Среди художников были Э. Багрицкий, Н. Данилов, Б. Косарев. Подписи к рисункам делали Э. Багрицкий, Ю. Олеша, В. Катаев, В. Сосюра. Катаев в повести «Трава забвения» вспоминал: « ... громадный щит-плакат под Матисса работы художника Фазини — два революционных матроса в брюках клеш с маузерами на боку на фоне темно-синего моря с утюгами броненосцев», — Фазини верен себе при любой власти. Позднее Катаев, уже не упоминая автора, вновь опишет врезавшийся в память плакат: «… революционные матросы, написанные в духе Матисса на огромных фанерных щитах, установленных на бульваре Фельдмана, были почти условны. Черные брюки клеш. Шафранно-желтые лица в профиль. Георгиевские ленты бескозырок, вьющиеся на ветру. Ультрамариновое море с серыми утюгами броненосцев: на мачтах красные флаги». Коллекция эскизов к плакатам ЮгРОСТА хранится в фондах Одесского историко-краеведческого музея, в ней насчитывается сорок два рисунка Фазини.
В начале 1922 года эмигрировал. Вначале оказался в Константинополе. Братья и мать Арье Файнзильберга жили в США. Туда же вначале надеялся попасть и Фазини. Он пишет дяде Натану 23 апреля 1922: «Все то, что Вы говорите о жизни в Америке, мне очень понятно, и я думаю, что на многие из Ваших замечаний Вы уже, вероятно, нашли себе ответ в моем письме к Вам отсюда, которое, вероятно, уже получено Вами. Я себя нисколько не обманываю и прекрасно понимаю, что никому не может доставить удовольствия, когда ему на голову свалится человек, которого, как будто, надо будет содержать. Меньше всего я хочу этого. И если у меня не было бы уверенности в том, что я сам смогу себя прокормить, я не стал бы Вас беспокоить. Я достаточно взрослый человек, чтобы отдавать себе ясный отчет в том, что я собираюсь делать. К сожалению, сейчас нельзя делать выбора, и выбирать Россию сейчас как поприще - значит, выбрать смерть. Вам, за отдаленностью от России, это, я думаю, трудно себе представить. Но представить себе, что такое Россия теперь, человеческому уму невозможно. Это нужно увидеть собственными глазами, и только тогда можно понять. Если бы я был один, это еще не страшно, я еще, может быть, протянул бы полгода или больше, но там мама, папа, братья, и при одной мысли, что их скоро ждет участь тех, которые уже умирали на виду у всех, без всякой помощи, эта мысль мне совершенно невыносима, и Вам тоже, я думаю, трудно будет помириться с тем, что Ваш брат умирает от того, что вот уже два года ему нечего есть, и что если я еще буду раздумывать, собираться что-либо сделать или ждать, пока в России можно будет жить, то этим я обрекаю своих родных на неминуемую смерть. Такое положение было полтора месяца тому назад. Я уехал, оставив родителей больных, крайне истощенных, преждевременно состарившихся от тяжелого, им непривычного труда. Оставил их без уверенности в том, что они проживут еще месяц. Поверьте, что это не слова, это самая ужасная правда. Вот почему я не мог выбирать или бояться тяжелой жизни в Америке.
Что в Америке жизнь трудна, что там идет жестокая, каждодневная борьба за существование, я знаю давно и к этому подготовлен. Будучи по профессии художником и зная хорошо это ремесло и испытав в течение многих лет тяжесть труда, я хочу надеяться, что сумею устроиться и в Америке. В России, в прошлые, конечно, годы, у меня была уверенность, и я зарабатывал большие деньги. В Америке, где на все большая конкуренция, такие деньги, конечно, сразу иметь трудно, но я никогда не был последним и всегда выделялся. Все это дает мне основание думать, что я не буду Вам в тягость. Конечно, на первое время мне трудно будет, вероятно, обойтись без Вашей помощи, но это только на самое короткое время, и Ваша помощь должна быть только временной. Мне трудно, конечно, выразить Вами мою благодарность за всю ту помощь, которую Вы мне оказываете и, я вижу по Вашему письму, искренне хотите оказать. Такие вещи трудно передаются словами, и я надеюсь при встрече с Вами и ближайшем знакомстве заслужить Вашу любовь и уважение.
Вчера я отправил Вам вторую телеграмму, в которой сообщаю, что нами уже получены визы. Так что Ваши хлопоты о нас для въезда в Америку значительно упростились. Здесь о нас хлопотали у американского консула видные представители английской колонии, которые нас хорошо знают, и, благодаря их хлопотам и поручительствам за нас, мы получили разрешение на въезд в Америку».
Он пишет и о Константинополе: «Жизнь здесь очень дорогая, дороже, чем где бы то ни было, и время проходит совершенно бесплодно, так как заработков (нрзб.) для художников здесь никогда не было и нет. Такой уж это город». От этого периода сохранилась одна работа — турчанка в чадре .
Неизвестно по каким причинам Фазини не попал в Америку. С 1922 года он жил в Париже, женился на Азе Канторович. Фазини принимал активное участие в художественной жизни Парижа. До недавнего времени информация об этом периоде была достаточно скудной. В Одессе бытовала легенда, что он работал художником в театре Гранд Опера. Согласно справочнику: «Писал картины в сюрреалистической манере. Выставлялся в салонах: Осеннем, Тюильри и Независимых. Занимался художественной фотографией». Сохранилась афиша выставки в галерее Вавен-Распай (1931). Работы Фазини висели рядом с работами Пикассо и Клее.Он продолжает заниматься фотографией, снимки для рекламы становятся одним из источников доходов.
Осенью 1933 года, во время пребывания Ильфа и Петрова в Париже, братья встретились. «В Париже он разыскал своего брата, художника, давно уехавшего из Одессы. Тот старался посвятить Ильфа в странности современного искусства». 17 ноября Ильф пишет жене: «Сашу еще не нашел, потому что Бабелиха [Е.Б. Гронфайн, первая жена И. Бабеля] уехала, ищу адрес». «Нашел Сашу, — докладывает Ильф в Москву 19 ноября 1933 года, — искал целый день и наконец через хозяина галереи Вавен, где он выставляется, получил его адрес и телефон. Оказалось, что он живет в пяти минутах от моего отеля. Ну, он старый, задумчивый, немножко облезлый, похож на папу безумно. <…> Дела у него не идут, как у всех здесь, но он живет неплохо. Живопись его я не смотрел. Это будет на днях». И в другом письме (от 30 декабря) сообщает: «Был с Сашей на выставке сюр-эндепандансов, видел его живописи, очень элегантные и весьма сложные». В письме от 7 января 1934 Ильф писал жене: «Мы поехали с Сашей в Руан, ели утку [прославленную утку по-руански], смотрели город. Сохранились снимки Руанского собора, сделанные и Фазини и Ильфом.
Фотграфия — Ильф в гостях у Фазини. На нем и Фазини, и Аза, и американская кузина Бланш (очевидно, ей были подарены две работы Фазини, сохранившиеся у потомков Файнсилвергов). Ильф подарил Фазини фотоаппарат Rolleiflex.
Более полное представление дают письма Фазини и его жены родным (здесь и далее цитируются по рукописи, подготовленной к публикации Александрой Ильф). Из письма к отцу, начало 1930-х: «Мне нужно было приготовить целый ряд картин для той частной галереи, в которой я уже выставлял полтора месяца тому назад. Я имел успех и даже продал две картины из пяти».
«В начале января 1934 года вместе с авторами «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка» в Москву отбывают не только снимки Ильфа и Петрова в Париже, сделанные Фазини, но и десятка два великолепных крупноформатных фотографий. Среди них – Эйфелева башня-великан в пасмурный день: «По-прежнему башня Monsieur Эйфеля заглядывает в окно, насквозь продрогшая, – замечает Фазини в письме. – По-прежнему подмигивает по вечерам…». Рекламные фотографии говорят сами за себя. Чистая, эффектная работа. Зоркий взгляд. Необычные ракурсы. Необычный выбор натуры. («Длинные трубы с дымом и без дыма. В результате получаются фотографии, которые впоследствии могут документально доказать мое якобы нетрезвое состояние, настолько трудно трубе и дыму удержаться в прямоте»[из письма Фазини Ильфу — А.Я.]). Фотографии Фазини регулярно печатаются в парижском еженедельнике «Vu» за подписью Al Fas. В 1937 году его художественные фотоработы с успехом экспонировались на Международной парижской выставке.
Из письма Азы, 1934: «Саше поручили заснять целый ряд фабрик, производящих разные химические продукты и имеющих свои отделения в нескольких странах. Пригласили его как художника-фотографа модерниста с тем, чтоб все было готово к будущему году к выставке в Брюсселе, где его и "повесят". В июле месяце он снимал фабрики около Парижа, затем поехал в Бельгию <…> надо будет здесь ему еще съездить в Швейцарию после Испании и Италии.<…> куда ему, привыкшему работать в "тиши кабинета", одолеть столько стран и тысячи снимков, и дисциплину, на которую он всю жизнь гордо плевал, и никаких бараньих рогов. Каждый день он собирался плюнуть, но я не дала». Из другого письма Ильфу: «получил приказ, довольно лестный, отправиться в Эльзас и Лотарингию похлопать Вашим, принесшим ему счастье аппаратом».
После смерти Ильфа переписка обрывается. Последнее из сохранившихся у А. Ильф писем написано Фазини Марии Николаевне уже после смерти Ильфа.
Горькая мудрость предков: если бог хочет покарать, он исполняет мечты. Как мечтал юный Сандро о Франции, Париже, Монмартре. И прожил он здесь двадцать лет. Но Мекка художников десятых годов обернулась Голгофой в сороковых.
16 июля 1942 года Сандро Фазини и Азу арестовала французская полиция. Концлагерь Дранси под Парижем, депортация из Франции 22 июля 1942 года, Освенцим-Аушвиц. В 1944 году казнен вместе с женой в Аушвице.
Судьба художника на родине долго оставалась неизвестной. Его приятель по Одессе Арго писал в шестидесятые: «Фазини, брат Ильфа, хороший график, переехавший в Париж, где живет и по сей день.
Неизвестна была и год смерти — справочники указывают 1942/43 гг. Но в ответе, полученном внуком Ильфа, Ильей Кричевским из Национального архива Люксембурга, годом гибели Сандро Фазини и Азы Канторович указан 1944.
К 110-летию со дня рождения художника в Одесском литературном музее состоялась выставка. Были представлены 8 рисунков Фазини 1910-х годов из коллекций Е.М. Голубовского и С.З. Лущика и три рисунка 1930-х годов из семейного архива А.И. Ильф; 12 фотографий, сделанных Фазини в 1930-е годы, семейные фото из архива А. Ильф; документы из Государственного архива Одесской области; альманахи «Авто в облаках» и «Чудо в пустыне», отдельные номера журнала «Крокодил» из фондов Литературного музея.
Автор благодарит за помощь в работе над статьей А.И. Ильф, О.М. Барковскую и С.З. Лущика.


Сандро Фазини. 1917

Сандро Фазини . Рисунок для журнала "Крокодил". 1911-1912

Сандро Фазини . Рисунок для журнала "Крокодил". 1911-1912

Сандро Фазини . Жанетта с голуюой собачкой. Из альманаха "Седьмое покрывало" 1916

Сандро Фазини . Портрет Леонида Камышникова. Из альманаха "Авто в облаках". 1915

Сандро Фазини. 1930-е гг.
Collapse )
v3

«Ах, Александр Сердцевич...»


Алена Яворская
23 декабря 1892 (4 января 1893 н. ст.) в Киеве у богуславского мещанина Арье Бениаминова Файнзильберг и его жены Миндл родился первенец - Сандро Фазини (Сруль Арье Файнзильберг), старший брат Ильи Ильфа, художник, фотограф, погибший в 1944 в Освенциме.

Семья Файнзильберг: Арье и Миндл с сыновьями Михаилом, Сандро, Ильей, Вениамином. Одесса, 1907.
О Фазини - эмоциональное
«Ах, Александр Сердцевич...»

Жил-был художник один... Жил в Одессе в очень необычное время — расцвета левого искусства. Уже никто не вспомнит сейчас молодого Сандро ... Сейчас нам это имя скорее напомнит героя Фазиля Искандера «Сандро из Чегема». А он был Сандро Фазини из Одессы. Молодой Александр, Сруль Файнзильберг, год рождения 1892-й, Одесса. Так долгое время указывали в тех словарях, куда каким-то чудом попал забытый художник Сандро Фазини. Но, когда в декабре 2002-го готовились отметить 110-летие со дня рождения, выяснилось, что родился он 23 декабря 1892 (4 января 1893) в Киеве. Единственный из братьев Файнзильбергов, родившийся не в Одессе, как и младшие, провел здесь детство и юность.
Сохранилась старая семейная фотография. Высокий стройный юноша с горящими глазами, гибкий, как клинок, словно готовый шагнуть из застывшего мира фотографии нам навстречу, в грядущее.
«Их было четыре брата …. Отец их, мелкий служащий … решил хорошо вооружить своих сыновей для житейской борьбы. Никакого искусства! Никакой науки! Только практическая профессия! Старшего сына, Александра, — … он определяет в коммерческое училище. В перспективе старику мерещилась для сына карьера солидного бухгалтера, а может быть — кто знает! — даже и директора банка. Юноша кончает училище и становится художником», — писал друг Ильфа Сергей Бондарин. И пусть это всего лишь красивая легенда — согласно документам, юноша окончил 2-е еврейское казенное училище, он действительно избрал иной путь. Сандро родился художником, был просто обречен стать художником. Ученику училища Одесского общества изящных искусств едва исполнилось девятнадцать лет, а одесский журнал «Крокодил», известный всей России, уже давно числит его своим сотрудником. И со второго номера 1911 года появляются заставки, виньетки, обложки. Он играет инициалами, придумывая себе псевдоним: А.Ф., S. Fasini, S.F., С. Фазини. О нем пишут стихи:
Коварный Фазини
Нахмуренный лик…
Изящество линий,
Рисунки — антик.
Ура, самозванец!
Ведь он — щучий сын —
Такой итальянец,
Как Mad — армянин, —
ехидно говорится в разделе «Дружеские посвящения сотрудникам Крокодила».
Его карикатуры, остроумные, по-бердслеевски изысканные в «Крокодиле» 1911 года сменяются футуристическими рисунками на страницах журнала «Театр и кино» в 1916-м.
Альманахи стихов, положившие начало знаменитой одесской юго-западной школе выйдут с обложками работы Фазини. «Серебряные трубы» — лаконичны и немного вычурны.
Затем были «Авто в облаках» («Если у Маяковского — «Облако в штанах», почему бы в Одессе не быть «Авто в облаках»« — резонно вопрошали авторы) с яркой, авангардной обложкой и портретами, исполненными в манере кубистов. Портрет же поэта Петра Сторицына из последнего, не увидевшей свет сборника, вполне можно принять за работу самого Пикассо Именоваться альманах должен был «Смутная алчба». Но ... наступили смутные времена. После февральской революции Фазини, по словам родных, был в Петрограде и работал фотографом в комиссии по расследованию преступлений царского режима. В архиве Ильи Ильфа сохранились почтовые принадлежности (конверты, бумага) с монограммами и вензелями членов царской семьи, явно взятые Фазини «на память» о работе в комиссии. В том же 1917-м художник возвращается в Одессу. Символично, что примыкает он к Обществу Независимых художников, или попросту Независимых.
Можно сказать, что если старик Фунт сидел при всех властях, то Фазини выставлялся при всех властях: австрийцах и французах, большевиках, добровольцах. Работы его указаны в каталогах художественных выставок 1917— 1919гг. В рецензиях его неодобрительно называли «кубистом». Впрочем, с такими названиями работ… «Портрет провокатора (свет керосиновой лампочки)», «Е.К (пляс недоумелой свечки)», «Кабак (свет газа)», «Кабак (электричество)», «Олесевич в «High-life». Два приятеля-художника — Фазини и Олесевич решили запечатлеть друг друга. Фоном портрета Олесевича послужило «High-life»« — кафе на Дерибасовской, излюбленное место встреч художников и поэтов весной 1918. Олесевич же рисует с большим размахом — «Фазини (утроенный объем)».
Поэт Александр Кранцфельд создает стихотворные «Акварели». Они состоят из двух частей: первая «Сигизмунд Олесевич», вторая — «Сандро Фазини». О Фазини там сказано следующее:

Как свято чтит Андиомену
Душою, кистью и пером
Фазини ультрасовременный
В искусстве красочно-своем.

… Кричащей киноварью сделан
Глубокий фон его картин,
Где женщин розовое тело
Цветет на зелени куртин.

… Он любит хрусткий бег экрана,
В порту заброшенный притон,
И губы яркие, как рана,
Доступных женщин любит он

Художественная критика злобствует: «Весело и от души смеется публика у картин Фазини, Олесевича и Нюренберга». Самая остроумная и ядовитая из сатирических газет того времени «Перо в спину» удостоила художника чести быть занесенным в «Галерею одесситов»: «По происхождению, конечно, итальянец. ... В детстве, по недосмотру няньки, ударился темечком о кубики и с тех пор страдает «плясом недоумелой свечки». Прославился нашумевшим в свое время автопортретом — «Свет керосиновой лампочки»
Художник Евгений Окс вспоминал те годы: «Я видел, как он писал акварелью обнаженную красавицу — очевидно, для некоего одесского коллекционера. В то время художнику было трудно заработать. Фазини презирал своих братьев. Он был одет изысканно и носил котелок. Не удостаивал разговора!».
Но именно Александр заразил Илью любовью к Франции, ее литературе, искусству, языку. Впрочем, младший брат, ему подражавший, даже в самые лютые и оборванные дни был похож на парижского франта — с таким не одесским изяществом носил свою кепку и старое кашне. Ироничность, остроумие — родовая черта братьев Файнзильберг. И младший и старший в те годы писали стихи. И так же одновременно перестали этим заниматься.
Позднее Фазини скажет: «… мои литературные таланты совершенно бесследно пропали с того момента, когда я, лет 15 тому назад, имел неосторожность написать пару-две стихотворений. С тех пор какая-то огромная чернильница опрокинулась мне на душу и писать не дает»
Впрочем, была и вполне серьезная статья — о художнике Анри Руссо. Ах, Франция, Париж, Монмартр ... После прихода большевиков в 1919 году Фазини, как и другие художники — Александра Экстер, Теофил Фраерман, Макс Гельман — участвовал в украшении города к 1 мая. В том же году Фазини поступает на живописное отделение высшего художественного училища (ради «корочки», как сказали бы мы сегодня), но не заканчивает его.
В 1920 году Фазини сотрудничал в «ЮгРОСТА» под руководством Б. Ефимова. Подписи к рисункам делали Э. Багрицкий, Ю. Олеша, В. Катаев, В. Сосюра. Катаев в повести «Трава забвения» вспоминал: « ... громадный щит-плакат под Матисса работы художника Фазини — два революционных матроса в брюках клеш с маузерами на боку на фоне темно-синего моря с утюгами броненосцев» — Фазини верен себе при любой власти. Позднее Катаев вновь опишет врезавшийся в память плакат в повести «Уже написан Вертер»: «… революционные матросы, написанные в духе Матисса на огромных фанерных щитах, установленных на бульваре Фельдмана, были почти условны. Черные брюки клеш. Шафранно-желтые лица в профиль. Георгиевские ленты бескозырок, вьющиеся на ветру. Ультрамариновое море с серыми утюгами броненосцев: на мачтах красные флаги».
И действительно — в начале 1922 года Фазини эмигрировал. Надо сказать, продолжив семейную традицию: практически все родственники Арье Файнзильберга еще в конце девятнадцатого века перебрались за океан. Из Америки в конце двадцатого века тамошние Файнсилберги передали племяннице Сандро, Александре Ильф, копию письма в Америку. Бабушка и дяди жили в США. Туда же вначале надеялся попасть и Фазини. Он пишет дяде Натану 23 апреля 1922 из Константинополя: «Я себя нисколько не обманываю и прекрасно понимаю, что никому не может доставить удовольствия, когда ему на голову свалится человек, которого, как будто, надо будет содержать. Меньше всего я хочу этого. И если у меня не было бы уверенности в том, что я сам смогу себя прокормить, я не стал бы Вас беспокоить. Я достаточно взрослый человек, чтобы отдавать себе ясный отчет в том, что я собираюсь делать. К сожалению, сейчас нельзя делать выбора, и выбирать Россию сейчас как поприще — значит, выбрать смерть….. Если бы я был один, это еще не страшно, я еще, может быть, протянул бы полгода или больше, но там мама, папа, братья, и при одной мысли, что их скоро ждет участь тех, которые уже умирали на виду у всех, без всякой помощи, эта мысль мне совершенно невыносима, и Вам тоже, я думаю, трудно будет помириться с тем, что Ваш брат умирает от того, что вот уже два года ему нечего есть, и что если я еще буду раздумывать, собираться что-либо сделать или ждать, пока в России можно будет жить, то этим я обрекаю своих родных на неминуемую смерть. Такое положение было полтора месяца тому назад. Я уехал, оставив родителей больных, крайне истощенных, преждевременно состарившихся от тяжелого, им непривычного труда. Оставил их без уверенности в том, что они проживут еще месяц. Поверьте, что это не слова, это самая ужасная правда. Вот почему я не мог выбирать или бояться тяжелой жизни в Америке.
Что в Америке жизнь трудна, что там идет жестокая, каждодневная борьба за существование, я знаю давно и к этому подготовлен. Будучи по профессии художником и зная хорошо это ремесло и испытав в течение многих лет тяжесть труда, я хочу надеяться, что сумею устроиться и в Америке. В России, в прошлые, конечно, годы, у меня была уверенность, и я зарабатывал большие деньги. В Америке, где на все большая конкуренция, такие деньги, конечно, сразу иметь трудно, но я никогда не был последним и всегда выделялся. Все это дает мне основание думать, что я не буду Вам в тягость. Конечно, на первое время мне трудно будет, вероятно, обойтись без Вашей помощи, но это только на самое короткое время, и Ваша помощь должна быть только временной. Мне трудно, конечно, выразить Вами мою благодарность за всю ту помощь, которую Вы мне оказываете и, я вижу по Вашему письму, искренне хотите оказать. Такие вещи трудно передаются словами, и я надеюсь при встрече с Вами и ближайшем знакомстве заслужить Вашу любовь и уважение».
Фазини получил разрешение на въезд в Америку, но так туда и не попал. Вскоре он оказался в Париже.
Ах, как хорошо, когда мечты сбываются. Впереди у него жизнь парижского художника, участие в знаменитых салонах — Осеннем, Тюильри, Независимых (а характер-то остался тем же). В Париже и старый одесский друг Сигма Олесевич. В Одессе Сандро называли кубистом, в Париже — сюрреалистом. В галерее Вавен-Распай висели рядом работы Пикассо Фазини, Клее.
Но живописью особенно не заработаешь. А Сандро теперь — человек семейный. Его жена — одесситка Аза Канторович. Фазини занимается рекламной фотографией — пригодилось второе увлечение. Но даже в снимках интерьеров и мебели угадывается ироничный взгляд (или, правильней, рука). Он снимает в Италии, Швейцарии, Испании Бельгии. Фотографии Фазини регулярно печатаются в парижском еженедельнике «Vu» за подписью Al Fas, художественные фотоработы с успехом экспонировались на Международной выставке 1937 года. Сохранились письма Фазини младшему брату Илье в Москву. В 1933 году братья встретились во время поездки И.Ильфа и Е.Петрова во Францию. 19 ноября Ильф пишет жене: «Нашел Сашу … Оказалось, что он живет в пяти минутах от моего отеля. Ну, он старый, задумчивый, немножко облезлый, похож на папу безумно. … Дела у него не идут, как у всех здесь, но он живет неплохо. Живопись его я не смотрел. Это будет на днях». «Был с Сашей на выставке сюр-эндепандансов, видел его живописи, очень элегантные и весьма сложные».
В начале января 1934 года Илья увозит в Москву не только снимки Ильфа и Петрова, сделанные Фазини, но и пейзажные и рекламные фотографии брата. Младший дарит старшему фотоаппарат Rolleiflex. Из письма Азы в Москву, 1934: «…получил приказ, довольно лестный, отправиться в Эльзас и Лотарингию похлопать Вашим, принесшим ему счастье аппаратом». «Саше поручили заснять целый ряд фабрик, производящих разные химические продукты и имеющих свои отделения в нескольких странах. Пригласили его как художника-фотографа модерниста с тем, чтоб все было готово к будущему году к выставке в Брюсселе, где его и «повесят». В июле месяце он снимал фабрики около Парижа, затем поехал в Бельгию … надо будет здесь ему еще съездить в Швейцарию после Испании и Италии. … куда ему, привыкшему работать в «тиши кабинета», одолеть столько стран и тысячи снимков, и дисциплину, на которую он всю жизнь гордо плевал, и никаких бараньих рогов. Каждый день он собирался плюнуть, но я не дала». Сандро иронично комментирует: «Длинные трубы с дымом и без дыма. В результате получаются фотографии, которые впоследствии могут документально доказать мое якобы нетрезвое состояние, настолько трудно трубе и дыму удержаться в прямоте».
Парижский художник и фотограф Сандро Фазини…
Пишет отцу и братьям, и все у всех так хорошо складывается.
Ах, как хорошо все складывается у братьев — и во Франции, и в России.
Умирает Ильф — в 1937. Начинается Вторая мировая война — в 1939.
Горькая мудрость предков: если бог хочет покарать, он исполняет мечты. Как мечтал юный Сандро о Франции, Париже, Монмартре. И прожил он здесь двадцать лет. Но Мекка художников десятых годов обернулась Голгофой в сороковых.
16 июля 1942 года Сандро Фазини и Азу арестовала французская полиция. Концлагерь Дранси под Парижем, депортация из Франции 22 июля 1942 года, Освенцим-Аушвиц.
Судьба художника на родине долго оставалась неизвестной. Его приятель по Одессе Арго писал в шестидесятые: «Фазини, брат Ильфа, хороший график, переехавший в Париж, где живет и по сей день». Ах, если бы так …
Долго не знали год смерти — справочники указывают 1942/43 гг. Внук Ильфа, Илья Кричевский, получил ответ из Национального архива Люксембурга. Сандро Фазини и Азы Канторович казнены в Аушвице в 1944 году.
Как написал поэт, погибший в другом, сибирском концлагере на шесть лет раньше:

Нам с музыкой-голубою
Не страшно умереть,
Там хоть вороньей шубою
На вешалке висеть.
Все, Александр Герцевич,
Заверчено давно.
Брось, Александр Сердцевич,
Чего там! Все равно.

Collapse )
v3

«Сатурн, пожирающий своего сына» Гойи - История одного шедевра

24 февр. 2018 г.
В мадридском музее Прадо целый зал посвящен циклу картин Франсиско Гойи, каждая из которых выполнена в градациях черного. Сюжеты до сих пор не разгаданы, о чем честно признаются искусствоведы. Неизвестно, почему Гойя выбрал такую колористу, что повлияло на него, о чем хотел сказать художник. Одно из полотен этого мистического цикла - ужасающее изображение Сатурна, пожирающего своего сына.

Сюжет
Одержимый алчностью Сатурн раздирает тело собственного ребенка. Согласно мифологии, Сатурн (в древнеримской мифологии, в древнегреческой ему соответствует Кронос) почитался как верховное божество. Ему предсказали, что один из его детей от богини Реи лишит его власти. Чтобы этого не произошло, Сатурн решил уничтожить потенциальных конкурентов через поедание. Согласно мифу, бог глотал младенцев одного за другим. Однако одного ребенка Рея уберегла. Им оказался Зевс. Преодолев пубертат, он начал войну с отцом. Последний после 9 лет борьбы проиграл и был заключен в Тартар.
Отходя от мифа, Гойя показывает Сатурна не проглатывающим, но терзающим ребенка. Кровавые подробности, усиливающие ужас. Дикие глаза бога. Пропорции его тела не реалистичны. В его образе есть подобие с человеком, но больше он похож на монстра, дикое лесное отродье, воплощение ночных кошмаров. Он словно бы стиснут рамками полотна — поза его неестественна, изуродована. В результате картина выглядит как олицетворение апокалипсиса.

«Сатурн, пожирающий своего сына» (1819−1823)
Мы не знаем точно, почему был создан этот цикл, какие мысли одолевали уже престарелого, измученного болезнями Гойю. Возможно, это было общее впечатление от жизни. Не исключено и то, что таким образом художник мог отреагировать на неудачи Испанской революции. Так называемые «Чёрные картины» демонстрировали насилие, жестокость, общее безумие и безысходность.
Контекст
Полотно известно нам сегодня под несколькими именами: «Сатурн, пожирающий своего сына», «Сатурн, пожирающий своих детей» или просто «Сатурн». Однако все они — приобретение поздних лет. Сам Гойя не оставил никаких комментариев ни на сей счет, ни на счет того, что значит цикл полотен в целом.

«Читающие мужчины» (1819−1823), одна из цикла «Черных картин»
Картина была сделана как фреска на одной из стен дома художника. Дом этот, который соседи прозвали «Домом Глухого», Гойя купил в 1819 году в пригороде Мадрида. Художник работал над циклом фресок между 1819 и 1823 годами. Всего было написано 14 штук. Позднее Сальвадор Мартинес Кубельс перенес изображения на холст по заказу банкира Фредерика Эмиля д’Эрлангера, желавший представить работы Гойи на Всемирной выставке 1878 года. Однако никто из посетителей экспозиции картинами не заинтересовался, они были подарены музею Прадо, где находятся и сегодня.
Судьба художника
Франсиско Гойя родился в Сарагосе в семье мастера по золочению. Образование его было поверхностным, причем не только профессиональное, но и общее — всю жизнь он писал с ошибками. Первые годы обучения живописи были провальны: на конкурсах его работы оставались без внимания; академизм угнетал, героические и национальные сюжеты не вдохновляли.
После переезда в Мадрид Гойя стал востребованным портретистом. Этому во многом поспособствовал его шурин Франсиско Байеу, который тогда был официальным придворным художником Карла III. Через некоторое время Гойя и сам станет придворным художником. Воцарившееся благополучие нарушит Французская революция. Испанский монарх будет напуган событиями в соседней стране, начнет превентивные гонения в своем государстве и позабудет на время об искусстве. В итоге Гойя окажется без работы и друзей, которых либо арестуют, либо вышлют.

«3 мая 1808 года» (1814)
В 1790-х Гойя перенесет две тяжелые болезни, природа которых до сих пор не ясна. В результате он потеряет слух. Несмотря на это, он продолжает быть популярным портретистом. В начале XIX века к придворным и церковным заказчикам добавятся представители зарождающейся в Испании крупной буржуазии.
Однако меняется характер его искусства. Личные неприятности, последующая оккупация Испании французами, затяжная партизанская война и жесткая реставрация испанской монархии — все это приводит к тому, что в творчестве Гойи все чаще звучит глубокая неудовлетворённость происходящим, трагизм и мрак.

Портрет Гойи (1826) кисти Висенте Лопеса Портаньи
Последние годы Гойя провел во Франции, скрываясь от испанских властей. Прямо ему не угрожали, но художник видел, что других преследовали, поэтому решил уехать, пока не стал жертвой террора. 16 апреля 1828 года умер в своих апартаментах в Бордо.
Collapse )
v3

Вышел календарь Pirelli 2020

4 декабря 2019



Он посвящен самой знаменитой героине Шекспира.

В Италии вышел традиционный календарь Pirelli. Это уже 47-й выпуск, тема которого — «В поисках Джульетты».

Снимки для календаря сделал известный итальянский фэшн-фотограф Паоло Роверси. Актрисы Эмма Уотсон, Кристен Стюарт, Яра Шахиди, Стелла Роверси, певицы Крис Ли и Розалия и другие попробовали вжиться в роль шекспировской Джульетты.

«Я искал чистую душу, кого-то одновременно невинного и сильного, полного красоты и мужества, — рассказал фотограф. — И я нашел все это в блеске глаз, жестах и словах Эммы и Яры, Индии и Мии. И в улыбках и слезах Кристен и Клэр. В голосе Крис и Розалии. А в Стелле — невинность. Потому что Джульетта есть в каждой женщине».

Анна Лысенко











Collapse )
v3

Женщина-Солнце и семиголовый Дракон


Женщина-Солнце и семиголовый Дракон

Кунстхалле, Карлсруэ, Германия.

Цикл гравюр на дереве “Апокалипсис”, 1497–1498.

Durer Albrecht (Apocalypse). Дюрер Альбрехт и его гравюры ►

Искусство Германии 15 и 16-го веков. Гравюры Альбрехта Дюрера.

Эта гравюра Альбрехта Дюрера согласно изложения «Откровения Иоанна Богослова»
1 И явилось на небе великое знамение: жена, облеченная в солнце; под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадцати звезд.
2 Она имела во чреве, и кричала от болей и мук рождения.
3 И другое знамение явилось на небе: вот, большой красный дракон с семью головами и десятью рогами, и на головах его семь диадим.
4 Хвост его увлек с неба третью часть звезд и поверг их на землю. Дракон сей стал перед женою, которой надлежало родить, дабы, когда она родит, пожрать ее младенца.
5 И родила она младенца мужеского пола, которому надлежит пасти все народы жезлом железным; и восхищено было дитя ее к Богу и престолу Его.
6 А жена убежала в пустыню, где приготовлено было для нее место от Бога, чтобы питали ее там тысячу двести шестьдесят дней.

Collapse )
v3

Кудрявцева Лидия Степановна. Что за чудо эти звери!

Кудрявцева Лидия Степановна - заслуженный работник культуры РФ, член Союза художников Москвы, филолог, художественный критик.

1965-2000 - работала в журнале  "Детская литература", зав. отделом искусства; с 2000 перешла на творческую работу; автор и соавтор более 10 книг; автор книг для детей по искусству "Себя как в зеркале я вижу", "Художники Виктор и Аполлинарий Васнецовы" (1991), "Художники детской книги" (1998), "Г.Х. Андерсен и русские иллюстраторы" (2005) (в соавт-ве) и др.; Награждена медалями "За труд. отличие" и "Ветеран труда", звание "Засл. работник культуры РФ" .

Я думаю многие ценители книжной иллюстрации знают ее книгу "Собеседники поэзии и сказки. Об искусстве художников детской книги" изданную 2008 издательством "Московские учебники". Кто не читал (листал), рекомендую.

Решил выставить одну из ранних ее книжек для детей про зверей нарисованных Чарушиным, Мавриной и Васнецовым.




























Collapse )